Кусатель ворон - Эдуард Веркин

Тег «Безнадежность», пожалуй.

Пятахин – и тот молчал. Не предлагал ни поцеловаться перед смертью, ни рассказать о самом омерзительном поступке в своей жизни, ни помолиться Ахурамазде. Нижняя губа у него малодушно дрожала.

Немцы сидели вообще спокойно, я думаю, они не понимали, что сейчас произойдет. Думали, что это все не по-настоящему. Да и я думал, что это все не по-настоящему. Да и кто мог подумать? Так вдруг, на ровном месте…

Александра прижалась ко мне.

А мне надо было что-то сказать, а я не мог придумать что.

Огонь ревел. Горячо. Совсем. Совсем не хочется…

Я увидел, как обгорают у Александры косички. А потом…

Странный звук. То есть совсем странный, совершенно не к месту, я и не понял как-то, что это, огляделся. Капанидзе. Свистел. Он сложил пальцы чудным образом, с каким-то жутким вывертом, составив из них невообразимую комбинацию, губы его вытянулись, образовав длинную дудку. Капанидзе надувал щеки, производя низкий гудящий звук. Да, это был не свист, это был гул, похожий на гудение электровоза, заряжающегося на станции электричеством. Он этого звука, казалось, задрожал воздух.

И я увидел тучу. Она объявилась почти из ниоткуда, небо было светло и чисто, и вдруг из-за сосен всплыла сиреневая чернота, надулась гладким пузырем и устремилась к нам, поигрывая внутри себя нетерпеливыми желтыми молниями.

– Гроза… – выдохнул Пятахин.

Но это была не гроза. Туча не приближалась, она, казалось, просто увеличивалась в размерах, точно вытягивая из воздуха влагу. Стемнело. Туча отрезала солнце, теперь нас освещал только огонь. Он тоже изменился, из оранжевого превратился в бордовый, и во всем мире осталось только два цвета – огня и ночи.

А потом Капанидзе щелкнул языком. Туча лопнула, и на нас обрушилась вода, словно кто-то вспорол кривым ножом в небе облачное озеро. Был огонь, стала вода. Разом. На несколько секунд все вокруг заполнил пар, горячий и плотный, и тут же его сдернуло мощным порывом ветра. Резко похолодало, вспучился водяной смерч, он втянулся вверх и выдул за собой остатки огня. И всё.

Мы стояли и смотрели на дождь. Никогда такого не видел, в смысле, такого бешеного ливня, с крупными каплями, с пузырями, с музыкой – именно с музыкой – от соударения миллионов тугих капель возник тонкий звон, наполнивший лес, никакой не шепот.

Пятахин засмеялся.

Александра засмеялась.

Жмуркин засмеялся.

Мы смеялись. Дождь смывал с нас пепел и сажу, а мы смеялись.

В барак вернулись уже в сумерках. Деревню, и лес, и окрестности накрыла синева, почему-то похожая на пропасть, только разверстую вверх. Мы уселись под навесом, кто-то зажег керосиновую лампу. На столе стоял тазик с творогом, рядом с ним тяжелая трехлитровая банка с медом и два больших каравая – видимо, бабушки принесли.

Но есть не хотелось, слишком устали. Пятахин из жадности пожевал немного, объявил, что творог вкусный, но силы его оставили.

– Снежана обещала, что теперь нас всех в пожарное училище устроят, – сказал он. – Я знаю, мне пожарная форма пойдет…

Снежана промолчала.

Некоторое время мы сидели в дурном оцепенении.

Только Дитер, кажется, рисовал, карандаш скрипел, надламывался грифель, бумага рвалась. А я спать хотел. Не то что хотел, а просто проваливался.

– А я зайца спасла, – сообщила Жохова. – И трех лягушек.

Но никто не засмеялся, все восприняли это серьезно.

– Устал, – сказал Жмуркин. – Я, кажется, устал.

Он вытянул ноги и стал стягивать ботинки, не получилось, и он их так и оставил.

– Шумный день, – сказала Снежана и стряхнула с рукава остатки размокшего пепла. – И приготовить ничего не успела… А завтра можно творожников сделать, я как раз вспомнила один рецепт…

Снежана достала блокнотик и принялась его листать.

– Томеш картину нарисовал, – объявила Александра. – Большую. Хочет ее показать.

Уже. Успел наш Томеш, самый быстрый художник в мире.

– Давай, Томеш, – согласно кивнул Жмуркин. – Посмотрим.

– Живописи нам только сегодня не хватало, – сказал Пятахин.

– Не нравится – не смотри, – заметил Листвянко. – А людям нравится.

Дитер передал по кругу картину. Как всегда, детальную, как всегда, точную, почти фотографическую. В этот раз он отступил от полюбившегося ему реализма и вновь обратился к фэнтези. Я бы даже сказал, к героическому фэнтези. Мы были изображены в виде героев комикса, борющихся с пожаром, охватившим лес.

Во главе, разумеется, был Жмуркин. Он изображался в черных доспехах, со щитом в левой руке, с мечом в правой. Жмуркин, прикрываясь щитом, продвигался в огонь, мечом отсекая пламя и вдохновляя остальных на борьбу.

Сразу за ним шагал Листвянко. Листвянко имел просто-таки тектоническую мускулатуру, которую покрывала чешуя, похожая на черепки. Кроме того, Листвянко обладал могучими, похожими на двухпудовые гири, кулаками. Этими кулаками Листвянко бил по земле, вызывая сотрясение почвы и отступление пожара.

Снежана ступала следом, в белом искристом костюме, отороченном мехом ирбиса. Из глаз она испускала яркие ледяные лучи, языки пламени от этих лучей замерзали и рассыпались в снег.

Гаджиев бросался в пламень на бешеном вороном коне, со стихией он боролся с помощью шестихвостной плетки.

Пятахина Дитер изобразил в черном плаще с капюшоном, что-то вроде монаха из ордена капуцинов. Пятахин вытягивал перед собой руки и создавал невидимое силовое поле, поле сдвигало дым и гасило огонь. О том, что это все-таки Пятахин, можно было догадаться по выступающим из-под плаща ластам.

Лаурыч представлялся человеком-смерчем, он закручивался в небольшой смерч, выпускал из рукавов вихри.

Рокотову Дитер явил в кожаной броне и в шлеме с рогами. Из-за спины у Рокотовой выдвигались размашистые крылья, с помощью которых она висела в воздухе над схваткой и сбивала пожар мощным голосом.

Герасимов оказался облачен в экзоскелет, снабженный мощными пеногенераторами.

Александра выступала повелителем волынки, волынка была мощным инструментом, наподобие суперпылесоса. Пылесос втягивал огонь и выпускал воду. Воду собирал другим пылесосом Болен, он формировал ее в колышущиеся шары и бомбардировал ими пожар.

Жохова красовалась в костюме с молниями, в черных очках и с двумя пистолетными кобурами она перепрыгивала через стену огня, прижимая к груди олененка.

Я тоже присутствовал. Меня художник наградил острой, похожей на сияющую секиру лопатой, я отсекал ею языки пламени, на лице у меня играла мужественная улыбка, и вообще, я был велик. А еще у меня на груди красовалась эмблема в виде ворона, раскинувшего черные крылья.

Рисунок сделал круг и вернулся к автору.