Динка. Динка прощается с детством - Валентина Осеева

На другой день Динка снова тащит своего друга на баштан. Ей нравится уважение, с каким встречают его мальчишки, нравится, как Ленька делит добычу, отдавая большую часть на «обчество» и оставляя себе один-два арбуза; Динке нравится в веселой компании погружать свой нос в сахарную красную мякоть и, захлебываясь соком, глядеть, как из-за арбузных половинок блестят черные, карие, голубые и зеленые глаза. Но, возвращаясь к обеду домой, она вдруг серьезно сообщает:

– Я, наверное, уже объелась, Лень, потому что у меня в животе что-то ходит большими ногами.

– Да ну? – пугается Ленька. – Говорил, не ешь много.

– Ты ничего не говорил…

– Еще заболеешь теперь! – волнуется Ленька.

– Нет, я не заболею. Я просто пересплю это время.

– Ну, так не выходи после обеда, ложись спать!

Динка соглашается. Она действительно так переполнилась арбузным соком, что даже щеки у нее лоснятся и нос стал розовый, как у поросенка.

– Ты ничего не ешь, Диночка… Может, тебе нездоровится? – спрашивает мама.

– Нет, мне очень здоровится, – отвечает Динка и обводит взглядом все лица за столом.

«Это им всем нездоровится», – думает она, замечая необычную бледность матери, втянутые щеки Кати и окаймленные голубоватой тенью глаза Алины. О Мышке и говорить нечего – Мышка стала похожа на пестик внутри цветка. Никич и тот совсем засушился к концу лета. А говорят, что на даче люди поправляются… Вот так поправились, нечего сказать! Ей и жалко всех, и почему-то смешно. Но когда взрослые молчат и хмурятся, то смеяться нельзя. Нельзя и рассказывать что-нибудь. Катя сразу закроет рот одним словом: «Прекрати!»

Ладно. Динка с трудом дожевывает свою котлету и вылезает из-за стола.

На Волге гудит пароход. Катя вскидывает глаза на Марину и тихо говорит:

– Уже шесть часов…

Марина кивает головой, молча катает по скатерти хлебный шарик.

Никич двигает седыми бровями и, откашлявшись, глухо бросает в сторону:

– Теперь уж так или иначе…

Алина быстрым тревожным взглядом окидывает лица взрослых и вытягивает из воротника шею, как будто ей душно.

– Кто-нибудь должен приехать, мама? – звонким голоском спрашивает Мышка.

– Нет, почему же? Сегодня не воскресенье, – отвечает мать. Но голос Мышки прерывает тягостное молчание за столом.

– Теперь уж на дачах посвободнее стало. Многие в город переехали, – говорит Никич.

– Да. И на пароходе заметно меньше пассажиров, – вставляет Марина.

– Осень… – жестко и холодно бросает Катя. И все глаза устремляются в сад, на пожелтевшие верхушки деревьев, на покрасневшие кусты и цветные мохнатые астры на клумбе. Осень – это длинные, тягучие дожди и холодный ветер. А сейчас еще тепло, и над садом летают белые пушинки, и листья еще изо всех сил цепляются за свои ветки…

– Бабье лето… – уточняет Никич.

У Алины делается несчастное лицо: скоро начнутся занятия в гимназии, а мама еще ничего не говорит о переезде в город. Да и как можно сейчас говорить об этом… Словно грозная туча нависла над их домом; Алина чувствует это в каждом слове, в каждом движении взрослых… Ее не обманешь. Не обманешь и чуткую Мышку.

– Катечка, – прижимаясь к плечу тетки, тихонько говорит она, – ты, может, с кем-нибудь поссорилась? Ты обиделась на что-нибудь, Катечка?

– Нет, Мышка, не беспокойся, – ласково отвечает Катя, принуждая себя улыбнуться. – Откуда ты взяла?

– Я так… – вздыхает Мышка, не зная, что сказать.

Одна Динка не беспокоится. Все уже пережито ею: и тяжелый заговор молчания, и круглое одиночество в отсутствие Леньки, и мучительные страхи, и гнетущее беспокойство за Марьяшку, и разлука с Линой… Динка знает теперь, что мысли могут одолеть человека, если позволить им разыграться, да еще если не просто думать, а все свое думанье представлять себе в лицах, с разговором и разными житейскими мелочами, убеждающими в полной действительности надуманного… Эге! Она этого больше не допускает, выработав несколько простых приемов, вроде «Карла и Клары», а то и просто вскакивает, бегает, поет, повторяет себе в защиту: «Ничего, ничего! Головешка-бомбежка! Я тебе придумаю! Я тебе придумаю!»