Интервью с магом - Антон Леонтьев

– А ведь у меня была мама... – тихонько промолвила Маша. – Только я о ней говорить не люблю. Пьяница она последняя. Но по-своему любила меня и сестричку мою младшую, Галечку. А папаня наш в тюрьме сидит. Он пятерых человек убил, ему восемнадцать лет дали. Вместе с корешами на водителей нападал, проволокой их сзади душил, а тачки потом перепродавал.

Рассказ Маши был трагичен и безыскусен, но отчего-то не было в моем сердце грусти или горести. Я даже порадовалась тому, что оказалась со столь необыкновенной девочкой в одной компании и сижу сейчас где-то в недрах столичной канализации, укрытая рваным одеяльцем, в ожидании неминуемой смерти. Маша поведала мне о том, о чем никому не рассказывала. И о сестренке своей, которая стала жертвой похотливого мерзавца, и о том, как Маша мерзавца пристрелила.

– А вот если бы выбирать можно было, мамочка, кем бы ты стала в новой жизни? – спросила меня Маша.

– Мы с тобой, Машенька, березками станем, – ответила я. – Ты – маленькой, а я большой. Будем стоять в леске, дождик нас из тучки поливать будет, птички на нас садиться будут, бабочки летом вокруг порхать, а зимой снежинки на кору ложиться...

Маша уснула, и я оберегала ее сон, как могла. Потому что наглые обитатели подземелья не дремали. Они чуяли нас, пробегали мимо, задевая меня своими голыми хвостами. Они ждали. Для них мы были лакомым кусочком, долгожданной добычей, лукулловым пиром. Если заснуть, то ведь можно потом без ушей, без носа и без пальцев проснуться! Или вообще никогда больше не увидеть солнечного света!

Впрочем, тут, в канализации, солнечный свет и так был недосягаемой роскошью. Я упорно боролась с сонливостью, приказывая себе не спать. А крысы совсем потеряли совесть (с учетом, конечно, что она у них изначально была): твари шуршали где-то рядом, и мне казалось, что их количество все прибывает и прибывает. Они без стеснения лезли на одеяло, тыкались в мои насквозь промокшие сапожки, а одна даже свалилась на плечо откуда-то сверху. Вдруг вспомнилось: в средневековом Китае пленников, желая заставить говорить, пытали крысой – грызун в клетке, подстегиваемый огнем с одной стороны, проедал в живом человеке дыру.

Даже возможная встреча с Золотой Антилопой казалась мне сейчас весьма приятным рандеву. Хотя, если честно, Роксана и ей подобные мало чем отличались от канализационных крыс – они хотели только одного: урвать кусок побольше. А я сама? Когда-то хотела, и даже вовсю пыталась, но теперь... Теперь я была счастлива: в канализационном подземелье, с Машей, спавшей у меня на плече, укрытая вонючим одеяльцем, окруженная голодными крысами!

– Ну чего лезете? – цыкнула я на крыс. – Чего до нас докопались? Пошли прочь!

Но к животворному слову крысы были равнодушны, все перли и перли на нас, как фашистские орды на Москву. Я пререкалась с крысами, взывала к их морали и пыталась доказать, что не хлебом единым жив человек и, соответственно, не мясом единым крыса. Но проповедник из меня вышел никудышный, и я поняла: крысы осознали свое преимущество и вот-вот перейдут в решительное наступление, которое завершится нашим полным поражением и смачным хрустом наших хрящей и косточек... Только не дай-то боже нам это услышать!

Я понимала, что наши дни, часы и даже минуты сочтены. Оставались какие-то жалкие секунды. Я не могла защитить ни Машу, ни себя. Вот, собственно, и все. Никто никогда не узнает, что с нами приключилось. Никто никогда не найдет наши бренные останки, потому что таковых просто не будет – нас сожрут крысы.