Госпожа трех гаремов - Евгений Сухов

Ногайский мурза Юсуф чах день ото дня. Бессильны были врачеватели и знахари, а звездочеты, составляя гороскопы, вполголоса переговаривались между собой и предсказывали всесильному вельможе близкую смерть. Физическая боль усиливалась душевной — уже давно не давала о себе знать любимая и единственная дочь Сююн-Бике.

Юсуф тосковал, посылал письмо за письмом, но гонцы возвращались без ответа. Дочь упорно молчала. А потом от одного из своих верных друзей он получил странное письмо. Тот сообщал, что Шах-Али держит Сююн-Бике в зиндане, выставляет ее перед гяурами с открытым лицом, позорит перед дервишами, которые смеются ей в глаза и плюют вслед. И еще, самое страшное, — будто бы он обрезал Сююн-Бике уши и отправил их в Москву царю Ивану.

Юсуф в ярости порвал письмо. Грозился сжечь Казань, а самого Шах-Али отдать на растерзание голодным шакалам. Но случилось другое — на многие дни его взял в плен тяжкий недуг, он не мог подняться с ложа. А когда наконец, превозмогая боль, мурза отважился сделать первые шаги и взяться за письмо, то вдруг почувствовал, что прежняя ярость ушла. В послании к царю Ивану он жалостливо просил разобраться с Шах-Али, который отрезал своей жене, а его дочери уши. Пусть же он накажет хана, если это действительно правда. Только так может быть смыт позор. Если же нет, он сам сумеет постоять за честь своей дочери.

Следующее письмо было отправлено в Казанское ханство. Вместо обычного обращения «брат» Юсуф назвал Шах-Али касимовским князем, требуя ответа за все обиды, причиненные его дочери. И верно ли то, спрашивал он, что Шах-Али обезобразил свою жену, отрезав ей уши?!

Вместе с этим письмом отправился в Казань и ногайский посол, чтобы лично удостовериться, что красоте Сююн-Бике не нанесено вреда.

Шах-Али ждал от царя Ивана позволительную грамоту, чтобы отправить Сююн-Бике в Москву. Он перестал с ней видеться вовсе и, вопреки обычаям, приставил к ней (будто она была пленницей) стрельцов с пищалями. Те всюду сопровождали ханум, не отставая от нее ни на шаг даже в прогулках по лесу. Жены и наложницы, видя перед покоем госпожи урусских воинников, спешили проскочить мимо, пряча лица от чужого взгляда широкими рукавами рубах.

— Наши-то русские бабы тоже как будто бы ничего, да и повольнее, — рассуждали стрельцы. — А в этих спеси небось поболее, но вот объятия, видать, пожарче будут. И ликом татарки пригожи. У казанского царя вкус недурен, вон каких баб в свою семью понабрал!

Шах-Али был удивлен — вместо ожидаемого письма пришло иное. Царь Иван ругал своего холопа поносными словами, спрашивал, почто он, поганец, отрезал уши жене своей. И почему сие известие он получает не от него лично, а от ногайского мурзы Юсуфа.

И только когда волна удивления спала, Шах-Али, задыхаясь от бешенства, уличил в кознях казанцев.

— Рассорить хотят меня с братом Иваном! Не выйдет! Они отняли у меня жену, теперь хотят отнять еще и власть!

Шах-Али в молитвах просил Аллаха, чтобы московский государь был милосерден к нему и справедлив, чтобы не обходил его, как бывало прежде, ласками. Он написал ответ, в котором каялся перед Иваном Васильевичем в возможных и несуществующих грехах. Во всем винил коварных и лихих казанцев, которые хотят порушить их давнюю дружбу. Шах-Али вспомнил прежнюю свою службу у отца царя, Василия Ивановича. Припомнил, что на государевой охоте удосуживался чести быть охотничим, а на приемах иноземных послов сидел рядом с самодержцем. Заверял клятвенно, что красоте царицы вреда не принесено. И по-прежнему она ослепительна, как луна. Если в чем-то и повинен он, Шах-Али, то пусть простит его великий государь.

Вскоре в Казань из Сарайчика приехало представительное посольство. Возглавлял его давний недруг хана, мурза Узбек. По отношению к Шах-Али он вел себя надменно, в Казань сразу въезжать не стал. Под стенами протрубили трубы, заиграл карнай. Пусть, дескать, из Казани выезжают мурзы знатные и встречают отпрыска славной Золотой Орды.