Царство черной обезьяны - Анна Ольховская

Я рванулась было на помощь своему ребенку, но знахарь удержал меня за плечо:

– Нельзя.

– Нике плохо, больно!

– Сейчас плохо и больно нежити, что внутри маленькой затаилась, а Нике-то как раз гораздо лучше. Ты не бойся, телу ее ничего не угрожает.

– Я ей угрожаю, я! – завизжал Дюбуа, держась за голову и раскачиваясь. – Я сейчас разобью девчонкину башку об угол кровати!

– А я тебя свяжу, – скучным голосом ответил знахарь. – Ну, как дела? Что гулять-то не идешь?

– Этого не может быть! – прохрипел бокор, отползая обратно к кровати. – Мои лоа сильнее!

– Сильнее, слабее…… – Дед Тихон повернулся, чтобы уйти. – Не о том ты сейчас говоришь. Пойми – никакие твои помощнички сюда не проникнут и тебя не найдут. Отстань ты от девчонки подобру-поздорову, а? Тебе же лучше будет.

– Это мы еще посмотрим, кому лучше, а кому хуже будет, – проворчал Дюбуа вслед старику и повернулся ко мне: – Мамуля, а где же наш дорогой папуля? Я так по нему соскучилась!

– Хватит кривляться, обезьяна! – Сердце на мгновение замерло – я ведь так и не позвонила Лешке!

– Фу, как некрасиво! – Точеный носик смешно сморщился. – Вы что имеете в виду, мадам, неужели мою первозданную, так сказать, внешность? Да вы расистка, мадам!

– Мадам реалистка.… – Я поставила корыто между кроватью и рядом свечей, вылила туда почти остывшую воду и подтянула к себе малышку. – И мадам знает, что еще пять минут пустопорожних препирательств, и кое-кто будет отмокать в холодной воде. Ну-ка, раздевайся!

– Раздень меня, мамочка, я сама не умею!

– Гамадрил хренов, – пробурчала я, стягивая с дочки отяжелевший памперс. – Не вздумай сопротивляться и мешать мне, понял?

– Не волнуйся, – хмыкнула девочка и полезла в корыто, – мне найдется чем заняться.

– Вот и отлично, – как можно беспечнее ответила я и тщательно намылила мочалку.

Хотя о беспечности и речи не шло, сплошная опечность и даже перепечность. Малышка действительно сидела тихо и мне не мешала. Но меня нервировали закрытые глаза и шевелящиеся губы ребенка, очень нервировали. Мне почему-то казалось, что Ника вовсе не стишок вспоминает.

Внезапно я поняла, что мне в этой комнатушке очень тесно и некомфортно. И чего я сюда корыто приперла! В моей спальне на столе было бы гораздо удобнее мыть ребенка. Да еще эти свечки дурацкие на полу! Старик, видно, совсем свихнулся, свечи на пол ставит! Он что, другого места не нашел, пень трухлявый?

Я ополоснула дочку из кувшина с чистой водой, завернула ее в большое полотенце и, отодвинув в сторону корыто, повернулась, чтобы отнести малышку в свою комнату. В душе словно взорвался перезрелый гриб-дождевик, оставив после себя темное облако спор. Спор злобы и раздражения. Это же надо додуматься – гостей в такую конуру загнать! А еще лекарем себя мнит, гнилушка! Я шагнула к двери, но внезапно в уши ввинтился пронзительный и чистый, словно осколок льда, крик: «Мама! Не слушай его, мама!»

И вонючие грязные споры зла вдруг куда-то исчезли, в голове и в душе посветлело, и я с удивлением обнаружила, что уже почти вынесла малышку за обозначенные ведуном пределы.

Почти. Но не вынесла.

– Спасибо, доча, – прошептала я в родное ушко. – Ты у меня умница.

– Дура она у тебя! – завизжал Дюбуа, пытаясь выпутаться из полотенца. – Вечно лезет, когда не просят! Не угомонится никак, дрянь!

Я усадила трепыхающийся комок на кровать.

– Сам угомонись. И учти – больше со мной такой фокус не пройдет, я быстро учусь. Посиди пока здесь, я за чистыми вещами схожу.

Не дожидаясь ответа, я подняла корыто с водой и вынесла его в свою комнату. Потом вылью в помойное ведро.

Так, сейчас быстренько одену малышку, и пора наконец отругать Лешку – чего он не звонит до сих пор?

За спиной скрипнула половица.