Царство черной обезьяны - Анна Ольховская

Вольер Мая располагался в самом дальнем углу обширного помещения. Наверное, потому, что это был самый большой вольер, оборудованный по собачьему VIP-классу. Во всяком случае, подстилка под псом по составу напоминала памперс – попка вашего малыша всегда сухая.

А наш «малыш» почувствовал нас издалека. Когда ветеринар открыл дверь, ведущую в собачье отделение, в уши мгновенно ввинтился громкий, восторженный, какой-то щенячий визг. Товарищи по несчастью тоже не молчали, но крик-плач Мая перекрывал все звуки.

– Слышите? – усмехнулся доктор. – Это он вас почуял. Молчал ведь все время.

– Май! – Ника рванулась было к вольеру, но я успела подхватить дочку на руки:

– Малыш, тут бегать нельзя, ты нервируешь больных животных.

– Мама права. – Эскулап поправил очки. – Шуметь и бегать здесь запрещено. Если честно, детей мы в это отделение вообще не пускаем, но для тебя решили сделать исключение. Ты нас не подведешь?

– Я буду слушаться, – пообещала дочка, – честно. Только… Мам, ну почем мы опять стоим? Май же плачет!

Пес действительно скулил все громче, к визгу добавились странные скребущие звуки.

– Идемте быстрее, – ветврач взял меня за локоть, – а то ваш мальчонка разнесет сейчас вольер. Слышите – это он лапой сетку порвать пытается.

– Маюшка, маленький, не плачь. – И мы заторопились к нашему найденышу.

Чем ближе мы подходили, тем плотнее становилось поле безумного восторга и бесконечного счастья. Лежавший, как и говорил ветеринар, возле самой сетки пес, больше похожий сейчас на древнеегипетскую мумию, скреб передней лапой разделяющую нас преграду, стремясь побыстрее дотянуться до любимых хозяев.

– Парень, не суетись, тебе по породе не положено, – шутливо ворчал доктор, открывая дверь вольера. – Мы сами к тебе войдем.

– Май! – Дочка ужом вывернулась из моих рук и бросилась к загипсованному другу. – Я так соскучилась! Где ты был?

Малышка присела перед псом на корточки и ласково прикоснулась к торчавшей из бинтового кокона мордуленции. Радостный визг перешел в нежное поскуливание, Май, дрожа от счастья, лизал маленькие ручки, не сводя восторженных глаз с лица девочки.

Наконец-то все уладилось! Наша семья опять вместе, в полном составе, самое страшное позади. А болезни? Ну что болезни – справимся. И с приступами нашими непонятными, и с травмами Мая – со всем справимся.

И вдруг…

– Осторожно! – завопил ветеринар и подхватил Нику на руки.

Дочка пару мгновений удивленно смотрела на окровавленную правую ладошку, а потом ее глаза переполнились обидой, болью и слезами, и малышка расплакалась. Нет, она не ревела громко и самозабвенно, малышка плакала тихо и горько. Очень горько.

А внизу, на подстилке, хрипло рычал зверь. Именно так – преданный пес, друг и нянька, внезапно превратился в свирепо скалившегося волкодава. Май по-прежнему не сводил глаз с Ники, но сейчас во взгляде пса не было и тени любви, только клокочущая ненависть.

Теперь я, кажется, поняла этимологию слова «ступор» – тупо таращиться. Именно этим я и занималась первые секунды, превратившись в произведение скульптора-авангардиста. Почему авангардиста? Потому что глаза мои разъехались в самые неожиданные места, уточнять, в какие именно, не стану.

А Май тем временем пытался подняться, захлебываясь рыком. Но сделать это, будучи закатанным в гипс, как в бетон, достаточно сложно. Но пес тянулся и тянулся к ноге доктора. Он не мог достать Нику, поднятую на недосягаемую для него высоту, и, обезумев от злобы, хотел вцепиться в любого.

Правда, гораздо ближе к гиганту стояла я, но на меня Май совершенно не обращал внимания. А и правильно, чего реагировать на чугунную болванку? Был бы пес здоров, он, вероятно, снизошел до поднятия лапы и орошения болванки, но сейчас искомая задняя лапа была плотно упакована в гипс.

– Мама, почему он так? – Жалобный голосок моего ребенка, плачущего не от боли, а от обиды, стал волшебным пенделем, выкинувшем меня из ступора.

Я выскочила из вольера следом за почти бежавшим ветеринаром:

– Доктор, с рукой что-нибудь серьезное? Он не прокусил кость?

– Кажется, ничего страшного, но следует осмотреть в операционной. – Эскулап озабоченно рассматривал окровавленную ладошку Ники.

– Почему в операционной? Швы накладывать надо?

– Не знаю, сейчас увидим. А в операционной – потому что там нужный свет, медикаменты и инструменты.

– Но лекарства ведь собачьи? – Да уж, моя способность задавать кретинские вопросы, вижу, никуда не исчезла. Жаль.

– Йод, зеленка и перекись водорода применимы ко всем. Людочка! – Из какого-то вольера вышла медсестра с капельницей в руках. – Запри, пожалуйста, вольер с ирландским волкодавом и будь осторожнее, с псом что-то неладное. Надо взять анализ на бешенство, причем срочно.

– Вениамин Сергеевич, так мы же еще вчера, перед операцией, взяли. – Девушка испуганно смотрела на руку моей дочери. – Это что же, пес ребенка укусил? А ведь такой спокойный был!