Актеры затонувшего театра - Екатерина Островская

— Тюбик с тональником мы подложили и сразу ушли, а потому нож там остался, — продолжила Таня. — Так что можете сверить наши показания и показания Стасика. И посмотреть, на месте ли тот тюбик.

Вера молчала.

— А когда уже в зале были, Сережа вспомнил, что нож остался наверху, хотел сам туда пойти, но я сказала, что сбегаю и заберу. Вошла и увидела ее мертвой.

— Ну вот! — обрадовался Федор Андреевич. — Все и прояснилось. Вы почему молчите, Вера? Вам, что ли, царица, доказательства нужны?

Волков находился в состоянии радостного нетерпения, очевидно, предполагая, что теперь они все вместе спустятся вниз к помещениям команды, подойдут к карцеру. Темницы сразу рухнут и свобода…

— Погодите, — остановила его порыв Вера и обратилась к Хорошавиной.

— Таня, когда ты вошла… Прости, конечно, что заставляю вспоминать неприятное, но скажи: Элеонора Робертовна еще дышала?..

Девушка напряглась и кивнула.

— Да, как мне показалась, она была еще жива… Пыталась сделать вдох и все — замерла.

— И ты никого не видела: ни у лифта, ни в коридоре? Я почему спрашиваю: судя по характеру раны, смерть была почти мгновенной… Самое большее — минута с момента удара и до наступления смерти. Эксперты скажут точнее, когда прибудут сюда. Но если я права, то в момент, когда ты, Танечка, заходила в каюту Герберовой, убийца был где-то рядом.

— Но не было никого, — растерянно проговорила Таня. — По крайней мере, я не видела. А если вы думаете на Софьина, то зря. Когда он мне открыл, он был спокоен, без рубашки, даже в одной майке, на столе у него стоял открытый ноутбук… Борис Борисович работал. Когда я сообщила ему, что увидела там… У него даже глаза на лоб вылезли, так он удивился.

— Тогда Гибель Эскадры это сделал, — уверенно заявил Волков. — Бабло делили они с Элеонорой и перессорились. Скаудер схватил нож — он человек вспыльчивый. Раз — и ударил. Может, и не собирался, конечно, но так уж вышло… А теперь бедного Стасика подговорил, чтобы тот взял вину на себя!

— Стасик ваш не так прост, — заметила Вера. — И актер он, как мне кажется, очень даже неплохой. Иногда только не выдерживает напряжения, но это в жизни, а на сцене мог бы удивлять переменой настроения. И к тому же не глуп. Он понимает прекрасно, что улик против него никаких.

— Актером Стасик и в самом деле мог стать замечательным, но при нашем режиссере вряд ли это произойдет, — сказал Волков. — Гибель Эскадры гонится за внешними эффектами — у него что не постановка, то трагедия положений, в каждой пьесе свой нерв, своя жизнь, и все зависит не от взгляда режиссера, а от взгляда зрителя, оценивающего актерскую игру. К примеру, нянька Анфиса в исполнении нашей несравненной Кудрявцевой. У Чехова — это единственный персонаж, возраст которого указан — восемьдесят лет. А вспомните, ребята, как наша Валерия Дмитриевна, то бишь Анфиса, Вершинину письмо подает! С таким достоинством, будто сама его написала. Как будто Татьяна Ларина перед Онегиным… У Чехова этого нет, потому что в его времена не было такого уровня актрис. А теперь вот Лерочка из-за денег готова всем рискнуть — и чесом по Норвегии…

— Мне кажется, мы о другом говорили, — напомнила Вера.

— Простите, — вздохнул Волков. — Но все одно к одному: убийство это, теперь Стасик. А если и в самом деле Гибель Эскадры собственноручно Элеонору порешил?

— Не думаю, — ответила Вера. — Хотя в жизни случается всякое. А вот что это не Станислав — почти наверняка. Нож ведь на столе там лежал, а он утверждает, будто принес его с собой. Единственная улика — бутылка, но любой адвокат в суде докажет, что таких бутылок великое множество, и это не та самая, что находилась в каюте Герберовой. А потом есть ли свидетели, что она была там — эта бутылка? Вы ее там видели?

Вопрос относился к Хорошавиной и к Иртеньеву. Они переглянулись.

— Я не уверена, — пожала плечами Танечка.

— А я так точно не видел, — уверенно заявил Сергей. — Не было.

— И если на орудии убийства нет отпечатков Холмского, то доказать его вину не удастся, если, конечно, не будет свидетелей самого момента, когда он наносил удар.

— А таких нет, — не то спросил, не то утвердил Волков. — Ведь если бы имелись свидетели, мы бы о них знали. — Он посмотрел на Хорошавину и Иртеньева и произнес примирительно: — Ну вот и прояснилось наконец, а вы крик устроили: «Посадит она его!»

— Я такого не говорила, — возмутилась Таня.

— Не ты, так другие. А я сказал, что начитанный человек, каким, несомненно, является Вера Николаевна, человек воспитанный на классической русской литературе, не может быть жестоким и подлым, не может быть несправедливым и скользким. Пошли, ребята. Мы — артисты и наше место в буфете!

Они ушли, а Вера продолжила размышлять. На самом деле подозреваемый остается только один — тот, про которого она думала с самого начала. И у него был веский повод убить Герберову.