Актеры затонувшего театра - Екатерина Островская

Когда вышли из лифта и вошли в отсек с каютами, Вера увидела высокую фигуру Холмского, который подпирал стену напротив ее двери. Увидев рядом с ней Козленкова, Станислав растерялся и почему-то отвернулся в противоположную сторону. Он так и остался стоять, пока Вера доставала из мини-бара коньяк, а потом убирала туда бутылку бордо.

Алексей Дмитриевич взял коньяк и, вдохновленный, быстро удалился. И только потом, да и то не сразу, Станислав просунул голову в каюту, оставаясь в коридоре, и спросил тихо:

— К вам можно?

— Заходи, конечно, располагайся.

— Я лучше постою.

— А ты разве не настоялся в коридоре, меня поджидая? — улыбнулась Вера и кивнула на кресло. — Садись.

Холмский опустился в кресло, но на самый краешек, стараясь держать спину ровно, а голову прямо. Вера смотрела на него, а потом отвела взгляд, чтобы парень не смущался. Удивительно, как такой застенчивый молодой человек стал артистом! Или это такая игра в застенчивость?

— Тебе в театре нравится? — спросила Вера.

— Очень.

— Давно уже в труппе?

— Два года.

Он поправил волосы, спадающие за спину, и немного потряс головой, чтобы они улеглись.

— У тебя друзья в театре есть? — продолжала Вера.

— Ну, вы же все и так знаете. Зачем спрашивать? А так все ко мне хорошо относятся.

— А ролями своими доволен?

Холмский задумался, потом дернул плечом и кивнул.

— А раздеваться на сцене нравится?

— Нет, конечно. Но раз надо, так надо. Я ведь не один такой. Танечка Хорошавина, когда ей приходится это делать, плачет потом в гримерке. Так что я терплю.

— Но как вы считаете, Гилберт Янович — гений?

Станислав напрягся, а потом кивнул:

— Наверное. Он верит во все, что делает.

Вере показалось, что Холмский едва сдерживает улыбку. Как это ему удается при таком внутреннем напряжении? Или это тоже игра?

Вера придвинулась к нему немного ближе, Холмский почти на такое же расстояние сместился в глубь кресла.

— А Герберова какой была? — немного понизив голос, поинтересовалась Вера.

— А почему вы меня об этом спрашиваете? — испуганно спросил Станислав.

— Ну, потому что ее никто не понимал, а ты видел насквозь.

— Откуда вы это знаете? — удивился Холмский.

— Работа у меня такая, — улыбнулась Вера. — И потом: она ведь ни перед кем душу не открывала, а с тобой многим делилась.

— Вы и это знаете? — ахнул Станислав. — Ну да, мы разговаривали. Она рассказывала, как была маленькой девочкой, но очень хотела стать маленьким мальчиком, чтобы стать сильной, когда вырастет, и со всеми расправиться. А еще рассказывала о том, что у нее был театр теней — любимая игрушка. С каретами, с кавалерами и дамами, вырезанными из картона, с лошадьми и собачками, потом она всем отрезала головы и завела себе кукол-марионеток. Но очень скоро поняла, что может управлять не только куклами, но и людьми.

Он замолчал и вдруг рассмеялся:

— И ведь научилась!

Его смех и фраза прозвучали так неожиданно, что Вера вдруг поняла: все это и в самом деле игра. Станислав Холмский притворяется, изображает кого-то. Потому что считает себя ниже всех по уровню таланта и по уровню образованности. И эта игра — единственный способ защиты для него.

Казалось, что молодой актер готов был расплакаться, но вдруг откинул голову назад и, оперевшись на подлокотники, сел в кресло еще глубже — так глубоко, как это только было возможно.

«Играет, — все больше убеждалась Вера. — Точно играет. Но как талантливо он это делает! Переходит из одного состояния в другое».

— Но я ее не боялся, а она знала это, — продолжил Станислав. — А один балетный мальчик как-то рассказал мне, что Элеонора его иногда призывает к себе домой. Заставляет раздеваться догола, потом раздевается сама и садится за рояль. У нее дома такой белый большой рояль.