Ей прописали смерть - Юлия Алейникова

Когда Володя, взволнованный и мучимый неизвестностью, добрался до дома и, скинув в маленькой тесной прихожей пуховик, кое-как зацепил его за крючок на вешалке и ввалился в гостиную, то застал картину, полную умиления.

Его семейство с Катей и Амалией дружно смотрело криминальные новости, которые, к слову сказать, его родители терпеть не могли.

– Ну, что у вас стряслось? – грозно спросил Володя, подозревая, что привела их к нему очередная глупость.

– У нас труп пропал. Точнее, человек, который наверняка уже труп. Так что раздевайся. Садись за стол, и мы тебе все расскажем, пока будешь есть. Потому что потом мы будем искать человека. Раиса Михайловна, наливайте ему щи.

– Очень решительная девица, – покачал головой Геннадий Петрович, идя за сыном в прихожую. – Катя как-то помягче будет. Поспокойнее. Вообще хорошая девушка. Пригласил бы ее куда-нибудь.

– Есть у меня время, – буркнул в ответ Володя, заходя в крохотную ванную.

– Ну, чего у вас там? – уже сидя с девушками на кухне, спросил Володя, стараясь скрыть собственное любопытство.

– У Катьки родственница в Сыктывкаре живет. Ее мать сюда осенью приехала подработать, она врач по специальности. И вот пять дней, – нагло врала Сидорову Амалия, – как пропала. Телефон не отвечает, в комнате, которую снимает, она тоже не появлялась. Родственники, у которых она останавливалась после приезда в Петербург, ее уже больше месяца не видели. Дочь в панике. Вот фотку прислала. Надо срочно искать. Больницы и морги мы уже обзвонили. Ее нигде нет. Вывод один: надо искать среди неопознанных тел. Поможешь? – скорее утвердительно, чем вопросительно проговорила Амалия.

– Правда пропала? – сочувственно взглянув на Катю, спросил Сидоров.

– Правда. У нее в Петербурге ни друзей, ни близких родственников. Потому и спохватились поздно. Помоги, пожалуйста, – просительно глядя Володе в глаза, проговорила Катя, считая, что обязана внести хоть какую-то лепту в расследование.

– Ладно. Сейчас доем, и займемся, – тяжело вздыхая, проговорил мужчина. – Завтра у меня своих дел невпроворот, так что придется пожертвовать заслуженным отдыхом.

– Извини, пожалуйста. Нам просто больше обратиться не к кому, – глядя на Сидорова беззащитными, влажными от благодарности глазами, словно на рыцаря в сверкающих доспехах, проговорила Катя.

Володя помягчел. Правда, тут вклинилась Амалия и идиллию разрушила.

– Подумаешь, отдых! Это его профессиональная обязанность – помогать попавшим в беду честным гражданам. Я же не ною, что ночь уже, а мне завтра на работу, – возмущенно скрестила на груди руки адвокат Змеюкина, похоже, и правда считавшая, что у полицейских, адвокатов и врачей выходных быть не может.

– Слушай, Амалия, ты бы хоть иногда помалкивала. Глядишь, к тебе бы люди лучше относиться стали, – укоризненно проговорил Володя, борясь с раздражением.

– Меня и так все обожают, – вздернула вверх остренький конопатый носик Амалия. – Ты о себе волнуйся.

Продолжать перепалку Володя счел бессмысленным, а взяв со стола фотографию Тамары Константиновны, стал рассматривать изображенную на ней полноватую крепкую женщину со старомодной пышной кудрявой прической. Кажется, это называется «химия», отметил про себя Володя.

В два часа ночи Володя, Катя и Амалия высаживались возле третьего по счету морга НИИ «Скорой помощи» им. Джанелидзе. За рулем старенькой «девятки» сидел Борис Иванович Змеюкин, поднятый дочерью по тревоге и безропотно согласившийся возить всю компанию по моргам и больницам. Поскольку вся семья Амалии простодушно и искренне восхищалась барышней и подчинялась ей. Ведь в их семье еще не рождалось таких умных, настойчивых, самоуверенных, целеустремленных личностей, как Амаличка.

Так что Борис Иванович, невысокий, седовласый, плотненький, с круглым добродушным лицом, сейчас в очередной раз, припарковав машину на пустынной, плохо освещенной парковке, вышел покурить, глядя, как молодые люди решительным деловым шагом направились в морг. И в очередной раз отметил, какая умная, образованная и предприимчивая пошла молодежь.

– Это она, – борясь с малодушным страхом, тошнотой и головокружением, произнесла Катя, глядя на лежащее на столе в свете мертвенно-белых ламп тело. Неприятное, с желтоватой натянувшейся кожей, с уродливым отпечатком смерти на лице, словно оно никогда не было живым, не дышало, не шевелилось, не росло и не менялось, а сразу было изготовлено для смерти.