Валютный извозчик - Олег Агранянц

Говоря о том, что тороплюсь в МИД, я лукавил. В час дня меня ждала старая знакомая. В час тридцать я позвонил в дверь ее квартиры на Верхней Масловке.

Высокая брюнетка в джинсовом костюме открыла дверь:

— Это не по тебе на Савеловском вокзале часы ставят? Час туда, час сюда — какая разница!

— Сумасшедший день, — начал оправдываться я.

Крохотная квартирка, сплошь увешанная фотографиями, взглянув на которые даже самый начинающий Шерлок Холмс сразу бы определил причастность хозяйки к газетному делу: она — с актерами, она — с космонавтами, она — около огромного станка. На письменном столе рядом со старинной пишущей машинкой на видном месте — стопка тоненьких розовых книжек: «Вера Сумарокова. Поездка», первая книга хозяйки, предмет гордости.

Но сегодня Вера интересовала меня не как молодой, вот уже много лет подающий надежды журналист, а как переводчик немецкого языка. Прежде чем ступить на стезю журналистики, Вера десять лет отработала синхронным переводчиком немецкого языка и чуть было не защитила диссертацию.

— Ты по телефону сказал, что тебе нужна моя помощь.

— Верно. Мне нужно перевести вот это.

Я вынул из кармана двенадцать листочков.

— Ты можешь мне их оставить?

— Увы, нет. Хочу прямо сейчас узнать, что это такое. В общих чертах.

Вера пролистала несколько страниц:

— Сразу не могу. Неразборчивый почерк. Будет готово послезавтра.

— Мне не нужен подробный перевод.

— Все равно послезавтра. И дай мне наводку. Что это за записки? Откуда они у тебя? Кто автор?

— Их автор, по-видимому, проживает в Намибии.

— Это все?

— Все.

— Ты мне не сказал, как я выгляжу. Растолстела?

Это Вера спрашивала каждый раз.

— Нет.

— Как домашние?

— Все так же. Сын живет с моей бывшей, пишет какую-то чушь про пролетарских поэтов начала века. На меня обиделся. Я неодобрительно высказался про этих поэтов, а он мне: «Не понимаю, как ты, коммунист, можешь так говорить!» Словом, Павлик Морозов. Не звонит уже два месяца.

— А бывшая?

— Третий год пишет докторскую про Шолохова.

— И тоже не понимает тебя как коммуниста?

— Именно так.

Вера захохотала:

— Боюсь, что скоро придется тебя укрывать. При всех обстоятельствах. И при белых и при красных.

* * *

На следующий день я изложил все свои приключения в письменном виде. Написал финансовый отчет. Колосов завизировал, не глядя.

Отдельно сочинил бумагу о Типографе. Настойчиво рекомендовал перевести его в резерв. Получил резолюцию: «Перевести в резерв».

Позвонил Кузякину.

— Он в загранкомандировке, будет через неделю.

* * *

А еще через день, снова опоздав на час, явился к Вере с букетом цветов и, пока она расставляла цветы по двум вазам, уселся на мягкий, то ли антикварный, то ли от тетки доставшийся диван и принялся рассматривать фотографии, валявшиеся на соседнем стуле. Я уже собирался высказаться по поводу внешнего вида хозяйки, весьма привлекательного, на пляже, как та вернула меня к теме моего визита.

— Значит, говоришь, немец из Намибии?

— Да.

— Ты не догадываешься, что это за рукопись?

— Нет.

— Послушай.

Она взяла бумажку, где был написан перевод, и начала читать:

— «То было не какое-нибудь благородное дерево, а самое обыкновенное полено, из тех, которыми в зимнюю пору топят печи и камины, чтобы обогреть комнату».