Смертельный номер. Гиляровский и Дуров - Андрей Добров

Владимир Леонидович еще не переоделся – он был в обычном костюме. Сидя на венском стуле, Дуров, нагнувшись, держал в руках мордочку милой белой собачки и пристально глядел ей в глаза. Но мой приход отвлек его от этого занятия.

– Слышал, вы теперь проводите у нас официальное расследование? – спросил с места в – карьер.

– Кто вам сказал?

– Все говорят. Вы ходили к Гамбрини?

– Да, – ответил я.

– И как? Он признался?

Я поморщился.

– Нет. Похоже, он действительно тут ни при чем.

– Как я вам и говорил. Артур тяжеловат в общении, но это – скорее следствие его болезни.

– Да, – кивнул я, – при мне он принимал лекарство. А чем он болен?

– У него астма. И он пьет эфедрин. От него Артуру становится легче, но лекарство его возбуждает. Так всегда – чем-то приходится жертвовать.

Все это время собачка смирно сидела у ног своего хозяина, не сводя с него глаз. Я указал на нее:

– Дрессируете?

– В каком-то смысле. Я дал ей мысленный приказ сидеть и не мешать.

– Мысленный?

– Садитесь, – Дуров указал мне на мягкое кресло с высокой изогнутой спинкой, смотревшееся в цирковой гримерной несколько странно. Я принял его предложение.

– Помните, я вчера говорил вам, что кроме рефлексов использую для дрессуры и другие методы? Вот это и есть – другой метод.

– А в чем он состоит? – спросил я заинтересованно. Но Дуров рассмеялся и отрицательно покачал головой.

– А вот это я вам не скажу. Это как раз относится к разряду тех секретов, которые есть у каждого артиста. И которыми он никогда не делится. Давайте лучше поговорим о другом. Значит, Гамбрини – не убийца?

– Нет, – ответил я твердо.

Мне показалось, что такой ответ немного разочаровал дрессировщика.

– Что же… – сказал он. – Хотя я был уверен в этом, однако, признаюсь… Теперь мы снова в тупике.

– Да.

– А это значит, что сегодня кто-то может умереть прямо на сцене.

– Если вся эта история с черепом не розыгрыш.

– Будем надеяться, – рассеянно сказал Дуров и вздохнул.

– Вы боитесь? – спросил я его прямо.

– Да… – протянул Дуров, – теперь больше, чем минуту назад. Конечно, с моей стороны это нехорошо, но я надеялся, что во всем виноват Гамбрини. Что вы выведете его на чистую воду, а значит, сегодня бояться будет уже нечего. Но если Гамбрини не виноват…

Мы помолчали. Шум за стеной гримерки усилился. Раздались звуки оркестра, играющего марш.

– Вы сегодня выступаете? – спросил я.

– А? – как бы очнулся Дуров. – Да… Но только в третьем отделении. Хотите посмотреть? Впрочем, конечно, хотите. Вдруг… м-да…

– Боюсь, мест в зале нет. Публики очень много.

– Безусловно. Особенно если слух про череп на афише успел пройти… Впрочем, мы можем посмотреть из директорской ложи. Саламонский с Линой, конечно, уже там, но мест хватит. Пойдемте?

Мы вышли в коридор. Дверь гримерной иллюзиониста по соседству была закрыта.

– А в каком отделении выходит Гамбрини?

– В конце первого.

Дуров повел меня в сторону конторы, через центральный коридор. Потом мы подошли к стене, через дверь попали в узкий параллельный коридор и оттуда – на узкую лесенку, ведшую на второй этаж. Отодвинув тяжелую бархатную портьеру, мы наконец попали в директорскую ложу, находившуюся рядом с оркестром, справа от выхода на арену. Саламонский, сидевший в кресле, недовольно обернулся, но, увидев меня с Дуровым, только кивнул и снова принялся наблюдать за представлением. Лина указала нам на стулья справа от себя и приложила палец к губам. Мы сели. Справа от меня небольшой оркестр, только что отыгравший марш для парада-алле, молчал, переворачивая ноты. Внизу, в круге арены, шпрех объявлял первый номер – силовых акробатов, братьев Петруццо. Это были уже знакомые мне акробаты, чью репетицию я наблюдал на тренировочной арене. Когда акробаты вышли на арену, оркестранты справа от меня приложили свои трубы к губам, дирижер взмахнул палочкой, и первые же громовые звуки оглушили меня. Дуров посмотрел на оркестр, на меня и пожал плечами. Разговаривать при такой громкой музыке не имело никакого смысла. Так что оставалось только наблюдать за тем, что происходит внизу, – наблюдать с неким чувством бессилия.

Акробаты выступили хорошо, но публика аплодировала не так чтобы восторженно – представление только началось.

На сцену выбежало сразу пять коверных – из тех, кто в цирковой иерархии пока был в самом низу. Им еще не давали сольных номеров. Они показывали буффонаду – смешные прыжки, ужимки, драку на «батонах» – бамбуковых палках с расщепленными концами, которые громко и резко трещали, если даже несильно стукнуть ими по спине или голове товарища. Впрочем, коверные, быстро покрутившись по арене и немного подняв градус за счет своих грубоватых выходок, юркнули за кулисы, и шпрех объявил жонглера-эксцентрика «из далекого Китая» Му Ди Лао. Мужская публика смущенно засмеялась. Саламонский ухмыльнулся, но Лина сморщилась. Было видно, что сценическое имя псевдокитайцу придумала не она. На арену выехал – почему-то на верблюде – человек в просторной желтой одежде и маленькой черной шапочке мандарина на затылке.

Он ловко соскочил на опилки и начал раскланиваться. Униформисты бегом вынесли изящный лакированный столик, охапку тонких бамбуковых палок и стопку тарелок. Оркестр справа от меня грянул что-то невыразимо китайское, и Му Ди Лао, быстро укрепив вертикально на столике бамбуковые шесты, начал ловко раскручивать на них тарелки.

Я не буду описывать тут все представление – номера были очень интересными, однако всех нас в директорской ложе интересовало совсем другое – черный череп, казалось, витал под самым куполом цирка, наблюдая своими пустыми глазницами за выходящими на арену артистами, и скалился, выжидая, готовясь к удару. Я смотрел больше не на арену, а на ряды публики – стараясь уловить что-нибудь необычное, что могло бы стать зацепкой. Но народу было много, и люди вели себя вполне обычно – смеялись, указывали пальцами на того или иного актера, перешептывались… Только один номер заставил меня смотреть на арену неотрывно, после того, как шпрехшталмейстер объявил:

– А сейчас – несравненная гостья из прекрасной Франции, гибкая как лоза винограда, очаровательная Лили Марсель!

Оркестр грянул вальс. И на середину арены выбежала Лиза Макарова! Сердце мое застучало сильнее большого барабана.

Она была чудо как хороша – в облегающем темно-зеленом трико с небольшой легкой юбочкой на бедрах, которая только подчеркивала стройность ее ножек и тонкость талии. Рыжие волосы были собраны на затылке в узел, и только одна непокорная прядка падала на лоб – уж и не знаю, случайно или так было задумано.

Сделав несколько сальто, Лиза вдруг застыла на месте, подняв руки вверх. Из-под купола спустился канат с петлей, закрепленной на конце. Лиза просунула в петлю руку, и канат пополз вверх, унося ее высоко под купол.