Смертельный номер. Гиляровский и Дуров - Андрей Добров

– Нет! – уверенно сказал Дуров. – Не верю в то, что Альберт Иванович – убийца.

– Хорошо, – кивнул я. – Но ведь вы сами, Анатолий Леонидович, сказали, что во время всей этой истории с цирком Никитиных публика потеряла интерес к цирку Саламонского. А вот теперь вспомните, когда начались «смертельные номера» – много ли было пустых мест в зале?

– Ни единого. Даже в проходах сидели.

Я поднял палец.

– То есть, – удивленно произнес Дуров-младший, – вы считаете, Альберт убивал своих же артистов только для того, чтобы вернуть публику? Это такой рекламный трюк?

Я пожал плечами и налил себе еще пива в стакан.

– Вы и сами знаете, Анатолий Леонидович, сейчас ради денег человек может пойти на все.

– Да, конечно, – согласился Дуров, – но Саламонский не из этих – нуворишей, скоробогатых. Да, с артистами он бывает груб и прямолинеен. Но это прямолинейность профессионального свойства – он такой же «цирковой», как и мы. Мы – ремесленники, а не институтки. Он груб, но он – наш, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Человек с возрастом меняется, – заметил я.

– Нет-нет, – замотал головой Дуров. – Думаю, ваша версия о виновности Саламонского совершенно несостоятельна. Я бы лучше поговорил о другой.

– О том, что у бандитов в цирке есть свой человек? И не просто свой человек, а такой, который нанялся незадолго до тех «смертельных номеров» и работает в цирке до сих пор?

– Да, – сказал Дуров. – Видите ли, когда Никитины забрали у Саламонского часть публики, финансовые дела Альберта расстроились. Он урезал зарплаты и очень многих уволил – не артистов, нет, а обслугу. Несколько официантов из ресторана. Второго гардеробщика, несколько конюхов, кого-то из зверинца, трех или четырех униформистов и так далее. А потом, когда дело с Никитиными было решено и начался новый подъем, пришлось заполнять эти вакансии. Тогда на работу нанялось довольно много народу – среди них вполне могли быть и пособники бандитов. Вполне вероятно, что кто-то из нанявшихся тогда работает и сейчас.

– Да… – задумался я, – в этом есть резон. Как бы узнать – кто эти люди?

Анатолий загасил докуренную папиросу о дно хрустальной пепельницы.

– Я могу это узнать, – просто сказал он. – Все-таки я прослужил в цирке Альберта несколько лет. И смею надеяться, что многие там – до сих пор мои друзья. Я схожу в цирк, переговорю с ними и составлю, возможно, список, который вы вполне сможете проверить.

– Благодарю, – сказал я.

Анатолий позвал полового и попросил счет. На мое предложение разделить его по-честному, он ответил категорическим отказом.

– Вы, по сути, ничего и не съели. А уж бутылку пива и за трату считать не стоит, – сказал он.

Когда половой принес счет, я заглянул в него краем глаза по своей репортерской привычке совать нос в любую бумажку.

Да… хорошо, что я не имею привычки пить бордоские вина…

Мы договорились встретиться завтра в полдень перед цирком и расстались на этом.

Уже стемнело, когда я вернулся домой. Маша с тревогой сообщила, что днем заходил околоточный надзиратель и просил меня явиться в Малый Гнездниковский переулок, в известное мне здание, на свидание с Захаром Борисовичем Архиповым, который будет ждать меня хоть до полуночи в своем кабинете номер 205.

– Что-то случилось, Володя? – спросила Маша.

– Все хорошо, – ответил я беспечно. – Это я собираю материал для статьи.

– Ты же хотел перестать репортерствовать.

– Ну, уж больно интересные события, прости.

– И когда ты мне расскажешь?

– Сейчас не буду, а то потом написать не смогу – ты же знаешь.

Маша кротко вздохнула. Мне показалось, что она не поверила ни одному моему слову. Тем более что супруга моя не раз видела, как я уезжал на сбор информации как на легкую прогулку, а возвращался обратно чуть не мертвым и изувеченным. Причем иногда меня не было неделями. Но она не перечила, полагая, что я и сам уже достаточно взросл, чтобы отвечать за свои поступки.

Наскоро перекусив, я снова оделся, намотал теплый шарф, обулся в высохшие у печки ботинки на меху и, выйдя на улицу, пешком пошел в Гнездниковский, где помещалась московская Сыскная полиция.

Путь был недалекий, и я даже не успел особо замерзнуть, когда открыл дверь трехэтажного особняка, выкрашенного все тем же персиковым цветом, которым предписывалось красить фасады. Внутри стояла конторка темно-коричневого дерева, за которой помещался дородный господин. Он спросил меня о цели визита, записал в гроссбух мои фамилию, имя и отчество, проставил время прихода и указал на лестницу.