Смертельный номер. Гиляровский и Дуров - Андрей Добров

Тут, вспомнив, что у него гость, Дуров повернулся ко мне и пригласил в гостиную, где под столом спал тот самый сенбернар. Попросив карлика принести нам чаю, Дуров зажег люстру, усадил меня в кресло, а сам пристроился на венском стуле, согнав с него давешнего фокстерьера.

– Ну, так рассказывайте.

– Что? – спросил я. Честно говоря, я так был заинтересован домашним бытом Дурова, что у меня даже вылетела из головы причина визита к дрессировщику.

– Вашу теорию про «смертельные номера».

– А, это!

В дверь заглянул карлик:

– Вам с сахаром или с лимоном?

Владимир Леонидович опередил меня:

– Тащи все! Все, что есть в печи, – все на стол мечи! И бутербродов нарежь с ветчиной. Она в буфете прикрыта синей салфеткой. Если ты ее еще не сожрал до конца.

– Ага. Хотел, но не успел.

Карлик скрылся.

– Итак?

Я решил не выкладывать все карты на стол. В конце концов, Сеченов был прав, спрашивая меня, отчего я ему сразу поверил? Почему я должен был верить в то, что Дуров – не заинтересованное в этом деле лицо? Ведь интерес его был как раз очень и очень заметен.

– Скажите мне, Владимир Леонидович, разве цирковые артисты не склонны устраивать друг другу какие-то пакости? Мстить за обиды. Завидовать? – спросил я, пристально наблюдая за лицом дрессировщика, чтобы уловить мельчайшую тень рефлекса.

– А! Вот вы куда клоните… – разочарованно протянул Дуров. – Вы полагаете, что все это – месть. Наше внутреннее дело…

– Возможно. Я ведь говорил вам, что тоже служил в цирке. И такие штуки там время от времени случались.

– Ну, знаете… Впрочем, раз вы сами соприкасались с закулисьем нашего мира, то и без меня знаете – да, цирк жесток. Что видит зритель снаружи? Веселое представление. Что видим мы внутри? Бедность, проистекающую из нее зависть, пьянство, жестокость.

Я обвел рукой комнату, в которой мы сидели.

– Ну, вы-то всего этого, кажется, избегли.

– Это теперь. Видели бы вы, как я жил в начале своего пути. А ведь я – не из самой последней семьи. Знаете, Владимир Алексеевич, я ведь из дворян. Да-с. Много ли среди нашей братии дворян?

– Почитай, что и нет совсем.

– Но начинал-то я, как все, – с рауса, зазывалой над входом в шапито.

– И брат ваш, Анатолий Леонидович?

– И он, – поморщился Дуров, – но вернемся к нашим баранам.

В этот момент в дверь протиснулся карлик с подносом, на котором стояли две чашки тонкого кузнецовского фарфора с дымящимся черным чаем и горкой бутербродов со свежей ветчиной. Он быстро накрыл на журнальном столике.

– Мне не оставляйте, – сказал Ванька, – я уже понадкусывал от ваших бутербродов.

– Иди уже! – ухмыльнулся Дуров.

Карлик отвесил поклон и вдруг клубочком выкатился за дверь.

– Ванька – мой «Рыжий», – кивнул в сторону Дуров. – Большого таланта человек. При его-то росте. Ну, так все-таки… Значит, вы считаете, что вся эта история пятилетней давности – чья-то месть.

– Не просто чья-то. Возможно, это был кто-то из артистов.

Дуров отпил из чашки и задумался. Я воспользовался этим и взял бутерброд.

– Да… – сказал, наконец, Дуров, – может быть… Вы знаете, мне ведь однажды сам Танти подложил свинью.

– Танти?

– Да, сам Танти. Он уже тогда был у Саламонского премьером – лучший клоун-дрессировщик. Я, честно говоря, учился у него. Танти тогда работал со свиньей – заставлял ее прыгать через доску, кланяться, танцевать. Вот и я купил себе свинью. Назвал ее Чушкой. Чушкой-Финтифлюшкой. Обучил ее всем трюкам, которые делала свинья у Танти. И даже больше. Она у меня летала на воздушном шаре и прыгала с парашютом.

– Не может быть! – воскликнул я, прожевав.

– Было дело. Но в Москве я этот номер не показывал почти, в основном – на гастролях. Да… А потом я решил обучить ее возить меня на спине – как лошадь.

– Получилось?

Дуров удивленно посмотрел на меня:

– Конечно. В этом нет ничего сложного. Просто надо работать долго и очень методично.

– Как?

– А так. Сначала надо приучить ее просто стоять между ногами человека. Постоянно поощряя угощением. Потом, когда она привыкнет – аккуратно садиться, перенося на нее свой вес. Это очень тяжело физически – ноги устают в постоянном полусогнутом состоянии. Ну а потом, когда она перестанет вырываться, тут уже веселее идет. Зато какой эффект, когда ты выезжаешь на манеж на свинье! Но Танти! Я и не знаю, что с ним вдруг случилось, – откуда такая злость! Может, он почувствовал во мне конкурента? Ведь, в конце концов, он же не мог обвинить меня в краже номера!

– А вы не…

Дуров посмотрел на меня обвиняюще.

– В цирке, случается, воруют секреты, но не номера. Это как «Гамлет». Представьте, что какой-то театр обвинил в воровстве другой театр за то, что тот тоже ставит «Гамлета»!

– Так. И что же Танти? Что он сделал?

Дуров откусил от бутерброда, прожевал и взмахнул рукой:

– Представляете! Во время выступления я сажусь на Чушку, а она вдруг вырывается и убегает. Я подумал – случайно. Ловлю ее и снова сажусь. А она – как бешеная! Вырывается, не дает на себе ездить! Пришлось сделать вид, что все так и надо…

Вошел карлик.

– Я посижу тут? – спросил он и взял себе бутерброд.

Дуров кивнул.

– Веду ее к ветеринару. Тот ее осматривает. И оказывается! Кто-то ночью втер ей в спину овес. Тот разбух. И когда я садился, он начинал нещадно колоть несчастную свинью!

– Но почему вы решили, что это сделал Танти? Он признался?

Дуров поморщился:

– Мне сказали. Верная информация.

Я доел последний бутерброд и задумчиво отхлебнул чаю.

– А скажите, – спросил я, – бывали случаи, когда артисты вредили друг другу так, что речь могла идти о смертельной опасности?

– Да, – кивнул Дуров.

– Расскажи ему про медведя, – подал из угла голос карлик, – как Топтыгин тебя чуть не порвал.

– Медведь? – спросил я.

– Михайло Потапыч Топтыгин, – отозвался Дуров. – Был у меня такой мишка. Хороший, вот только не везло ему с работниками, которые за ним ухаживали. Был у меня один такой – ленивый, как… Я даже животного такого не знаю. Ленивец – тот просто медлительный. А этот… В общем, уволил я его. Через три дня – представление. Мишка у меня мужика изображал – в косоворотке, в фуражке… И плясал, и всякие штуки показывал… А тут вышел на арену и вдруг – как взбесился! Поводок у меня из рук вырвал и – бросился в ряды! Там шум, гам, переполох! Зрители вскочили, бросились наверх! Униформа за палки схватилась – отгонять. Мне кричат: «Стреляйте, Владимир Леонидович! Медведь взбесился!» Ну, я к нему – встал у него на дороге, начал уговаривать, теснить его назад. А он повернулся – и в другую сторону рванул. И там паника! А служители его палками – он и еще страшнее ревет! Вон, Ваньку швырнул так, что он через всю арену покатился. Помнишь, Ванька?