По ту сторону фронта - Георгий Брянцев

Поправка была существенная, и возразить было нечего. Зарубин вздохнул и продолжал читать.

Партизаны сообщали об удачно проведенной операции, в результате которой было отбито более ста голов крупного рогатого скота. Гитлеровцы рискнули гнать скот напрямик через лес и потеряли все стадо. Рассказывали и о взрыве моста при помощи дрезины.

В конце сообщалось о тех, кто навсегда и кто временно ушел из боевых рядов партизан.

Письмо взволновало всех.

Другое послание — от Рузметова и Охрименко. Написано оно было явно в охрименковском стиле: «Пишут вам не абы кто, а командир и комиссар бригады. Командир еще туда-сюда, хоть какое ни на есть воинское звание имеет, а комиссар — сплошная гражданка. Чудеса, да и только!…»

Хорошее, теплое письмо написал доктор Семенов. Все трое прошли через его руки. Он спас жизни всем троим. «Теперь мы за вас не волнуемся. Поправляйтесь, — писал доктор, как всегда, во множественном числе, — целуем и обнимаем».

Четвертое письмо — Добрынина — было коротким, но своеобразным: «Надо совесть знать, ребята. Вы, наверное, решили, что борьба окончилась и можно — на боковую. Бросили одного старика, и тяни, мол, сивка. Так дело не пойдет». В письме передавались приветы от Пушкарева, Микулича, Беляка и других подпольщиков.

Перечитывали эти письма по нескольку раз в день, так что скоро знали их наизусть.

В квартире начальника госпиталя, подполковника медицинской службы Жильцова, было необычно людно и шумно. В одной из трех комнат на столе расстелена большая полевая карта. Окна без светомаскировки — открыты настежь. Табачный дым выходит из них клубами. Около карты — Гурамишвили, Жильцов, Зарубин, Наталья Михайловна, Снежко, Костров. Полковник показывает аэродром, откуда Зарубин и Костров завтра вечером вылетят к себе «домой» — в бригаду.

Во второй комнате скромно, по-фронтовому, накрыт стол.

— Езда займет шестнадцать часов, без учета всяких дорожных приключений, — сказал Гурамишвили, — а поэтому есть предложение выехать не позже чем через два-три часа. Нет возражений? — Он положил большую ладонь на карту и обвел взглядом присутствовавших. Все молчали. — Ну, если так, не будем терять времени — и за стол.

Наталья Михайловна старалась держаться бодро, но глаза выдавали ее внутреннее волнение. Это заметил Гурамишвили.

— Ничего, дорогая, — сердечно сказал он. — Самое тяжелое уже осталось позади. Надо потерпеть еще немножечко, и все будет хорошо.

Наталья Михайловна благодарно посмотрела на полковника и кивнула головой.

Над шоссе густой пеленой висит пыль, идут бесконечные вереницы автомашин. Воздух дрожит от зноя и гула моторов.

Впереди в лучах заходящего солнца блестит река.

С трудом переехав по новому деревянному мосту на другой берег, машина сворачивает с шоссе на большак, потом на проселок и мчится к виднеющемуся вдали лесочку.

— Почти доехали, — говорит полковник и направляет машину прямо через поле.

Только подъехав совсем близко, друзья различили на опушке леса хорошо замаскированные в зелени самолеты.

В лесу разбросаны землянки, палатки и просто шалаши из ветвей. Здесь оживленно и шумно.

Но полковник снова вывел машину из леса и покатил под гору, к раскинувшейся в низине деревушке.

— Куда же мы? — поинтересовался Зарубин.

— На мою базу, — усмехнулся Гурамишвили. Въехали в маленькую, в одну улочку, деревушку и завернули в первый же двор.

— Вот и все. Прошу высаживаться. — И полковник заглушил мотор.

Вылезли из машины и принялись сбивать пыль с одежды. Полковник прошел в дом и через минуту вернулся.

— Вон колодец, — показал он, — раздевайтесь, мойтесь и садитесь за стол. Меня не ждите. Я схожу к командиру полка и узнаю, какие виды на ночь. Возможно, спать не удастся.

Не спать, так не спать. Зарубин и Костров к этому готовы: чем скорее лететь, тем лучше.

Раздевшись до пояса, они поливали друг друга прямо из ведра. Холодная колодезная вода сразу сняла усталость.

В маленькой избе с небольшими сенцами хозяйничал усатый пожилой солдат. На столе урчал самовар, стояло молоко в кринке, лежал на тарелке творог, мед в сотах.

— Прошу угощаться, товарищи, — приглашал солдат. — Приказано кормить вас. — Он разлил по большим эмалированным кружкам молоко и добавил в него немного чаю. — С дорожки перво-наперво чайком надо побаловаться.

Когда гости поели и задымили папиросами, возвратился полковник.

— Во-первых, освобождены Брянск и Бежица, а во-вторых… — Он налил себе большую кружку молока, выпил ее залпом и съел несколько ложек творогу. — А во-вторых, прошу на аэродром.

Деревенька уже давно спит, а на аэродроме кипит ночная жизнь. Один за другим в небо поднимаются самолеты. Воздух наполнен ревом моторов. В партизанскую зону идет четырехместный самолет. Сигналы получены еще вчера. С минуты на минуту здесь ожидают радиограммы: нет ли каких изменений в общей обстановке?

— Вот это письмецо передай Бойко. — Гурамишвили протянул Зарубину маленький тугой конверт, перевязанный крест-накрест суровой ниткой. — Это сынишка его пишет.

— Как он у вас? — поинтересовался Костров.

— Скучает немного, а так — ничего. Учится, много читает. Очень впечатлительный, любопытный мальчонка. Скажите Бойко — пусть не беспокоится…

— На посадку! — приглашает дежурный, и все идут к машине.

— Все в порядке? — спрашивает полковник высокого летчика в комбинезоне.

— У них там всегда все в порядке, — отвечает тот. — Мы уже привыкли, товарищ полковник. Летишь к ним в лес, точно к себе на аэродром. Молодцы ребята!

— А вот их командиры, — говорит полковник, показывая на Зарубина и Кострова.

Летчик вытянулся, взял под козырек и крепко пожал руки обоим.

— Так что знай, кого везешь.

— Ясно, товарищ полковник!

Взревел мотор. Самолет, плавно покачиваясь, начал выруливать на старт.