Это было в Праге - Георгий Брянцев

Обермейер понимал, что Германия уже не та, какою была два или три года назад. Теперь трудновато было трубить о непобедимости германского оружия. Доктор Геббельс в октябре сорок второго года, принимая турецких журналистов, заявил между прочим: «Сегодня я могу сказать с уверенностью, что до зимы русская армия не будет более опасна ни для Германии, ни для Европы. Я вас прошу вспомнить об этом через несколько месяцев».

Обермейер вспомнил об этом сейчас, то есть два года спустя, но от этого ему не стало легче. Нечто подобное Геббельсу сказал и сам фюрер. Это было поздней осенью сорок второго года, когда войска фельдмаршала фон Паулюса пытались пробиться на левый берег Волги. Обермейер хорошо запомнил многообещающие слова фюрера: «Можно уже мне поверить в то, что чем мы однажды овладели, мы удерживаем действительно так прочно, что туда, где мы стоим в эту войну, уже никто более не придет». Фюреру следовало бы сделать оговорку. Хотя бы такую: никто не придет до той поры, пока немцы не уйдут. Как обидно, что и великие люди способны на поспешные выводы! Нет, он, Обермейер, не говорил бы так опрометчиво. Цыплят по осени считают. Это известно повсюду, где водятся цыплята. Известно и в Германии. Знают такую поговорку и фюрер, и доктор Геббельс. Зачем же было торопиться? Или их за язык тянули? Старик Клаузевиц когда-то обронил фразу: «Отступление великих полководцев и армий, закаленных в боях, всегда напоминает уход раненого льва». Так оно и случилось. Раненый лев уходит, но, окрепнув, снова возвращается. И русский лев уже возвратился…

Обермейер подошел к стенной карте, раздернул на две стороны шелковые занавесочки.

Теперь уже нельзя сказать, как сказал в сорок первом году его шеф фон Термиц: «За спиной у нас наша Европа». «Нашей Европы» уже нет. Германия осталась в одиночестве, у ее границ стоит Советская армия. Остались еще лохмотья Венгрии, которую пришлось в конце концов весной оккупировать.

Не стало Европы, не стало союзников. Союзники превратились в противников. В октябре прошлого года Италия объявила войну Германии. Румыния объявила войну в конце августа этого года. Болгария — в сентябре. Между Финляндией и Советским Союзом прекращены военные действия.

Враги обложили со всех сторон. Советская армия вступила в Софию. Из Финляндии она гонит немецкие войска в Норвегию. Ее части создали мощный плацдарм между Тиссой и Дунаем. И чем это грозит, нетрудно догадаться: удар по Венгрии, выход в Югославию и Чехословакию. Так обстоят дела на востоке. Немногим лучше и на западе. Англичане и американцы вошли в Брюссель, пересекли немецкую границу у Трира.

«Что же произошло? — спрашивал себя Обермейер. — Как могла Германия, подмявшая под себя всю Европу, оказаться на самом краю бездны, в которую заглянуть страшно? Что подорвало ее силы, мощь, веру в победу? Что втянуло ее в катастрофу? Какая деталь отказала в ее стройном, как машина, безукоризненном военном механизме? Какая часть машины сломалась и вышла из строя?»

Обермейер не находил ответа.

Но какие-то причины, приведшие к краху, все же были? Да, конечно. Что же это за причины? Измена? Какой вздор! Кроме бомбы, разорвавшейся в ставке фюрера, ни о каких проявлениях измены не слышно. Не выдержали немецкие генералы и солдаты? Глупость! Если бы они были плохи, германские части не сумели бы захватить всю Европу. Недостаток вооружения, техники? Чушь! Все есть у Германской армии. И самолеты, и танки, и самоходки, и пушки. Все есть. В чем же дело?

После долгих и бесполезных раздумий Обермейер сделал единственный удовлетворяющий его вывод: враги многочисленны, а Германия одна.

Вспомнился сорок второй год. Теплая апрельская ночь в Праге. Совещание у обергруппенфюрера СС, протектора Чехии и Моравии. Рейнгард Гейдрих, держа в руках книгу фюрера «Моя борьба», прочел из нее вслух одно место: «Если мы хотим создать нашу Великую Германскую Империю, — мы должны прежде всего вытеснить и истребить славянские народы: русских, поляков, чехов, словаков, болгар, украинцев, белорусов…» Гейдрих добавил к этому: «А поэтому без всякой жалости и сострадания, без сердца, нервов и чувств уничтожайте поголовно всех славян. Всех без исключения. Это наш священный долг. Если каждый из нас истребит сто славян, то через месяц их не станет».