Киммерийская крепость - Вадим Давыдов

В общем, вся эта высота, глубина и ширина нравственно-политических терзаний могла бы довести до белого каления кого угодно – только не Гурьева. Уж что-что, а определять приоритеты своих действий он выучился неплохо. Плохо было другое: если Сталин решал задачи, принимая людей в расчёт лишь постольку-постольку, то Гурьеву приходилось о людях думать. И людей спасать.

— Ладно, дядь Лёш. Теперь всё в общих чертах понятно. Вот видишь – правильно мы с тобой чувствовали: не только чулочки-носочки за всем этим стоят, не только.

— Да, — кивнул Кошелкин, проведя рукой по лицу, словно желая этим снять накопившуюся усталость. — Шпиёнов мне ещё ловить не доводилось.

— Да какой он шпион, — поморщился Гурьев, — так, агентишка мелкий, информатор. Всё из-за денег. Был бы идейный – тогда да, тогда – интересно. А так…

— И тебе интересно?

— Нет, — Гурьев усмехнулся. — Мне это неинтересно. Но дело даже не в этом. При ином раскладе я бы сдал его на руки специалистам, но сейчас – нет. Сейчас мне требуется только одно – чтобы никакие сведения отсюда никуда ни в каком виде не утекали. Выбрать всё подчистую, мелким бреднем. А подать всё так, будто это хозяйственное дело. Чулочки-помадки-пудра-кокаин.

— Сделаем, сынок.

— Спасибо тебе, дядь Лёш. Ты один за шесть дней и ночей работу целого управления вытянул.

— А я и говорю, — не стал скромничать старик. — Развели тут бюрократию! Где раньше два сыщика работали, теперь целая армия государственный харч даром трескает. Пойду спать, ну вас всех… к этому самому, в общем.

Гурьев вошёл к себе в комнату. Шульгин закряхтел, заворочался, сел на кровати:

— Ну, что?

— Что?

— Взбил пенку в Танькиной ступке?

— Обожаю устное народное творчество, — просиял Гурьев. — Мог бы сказать по-простому, как ты умеешь. Однако ж нет, совсем другие слова нашёл, ласковые. Очень смешно. Обхохочешься.

— Бабоукладчик.

— Это уже не так колоритно, — отмахнулся Гурьев.

— На кой она тебе сдалась?!

— Денис. Мы с тобой, кажется, договаривались.

— Смотрю я на тебя иногда… Не пойму, — с тоской проговорил Шульгин. — Вроде ты нормальный. Вроде такой… Ну, почти всегда. Вроде можно с тобой хоть к чёрту в зубы. А иногда?! Что ты ищешь, Кириллыч? Думаешь какую найти, чтоб езда поперёк? Дарья узнает – прибьёт тебя!

— Боцман, я тебе уже объяснял. Дарья – мой друг. Сколько раз нужно повторить?

— Это фуйня, что ты говорил. Главное, что она скажет! Тем более. Разве ж можно такую девку обижать, Кириллыч?! Она ж со всею душой к тебе!

— И я к ней, Денис. И я. Только всё это совсем не так, как тебе кажется. Или как тебе хочется. И она всё знает.

— Спятил. Как есть, сдурел. Ну, если тебя не тронет – так всем остальным точно небо с овчинку сделает. Что ж ты за зверь такой, Кириллыч… А Танька – да какой с неё толк, кроме этого?!

— Иди-ка ты, Денис, покури, на воздух. Мне с Москвой поговорить надо. Сейчас рассветёт, и станет некогда.

— Знаешь, Кириллыч, о чём я думаю?

— Нет. Я не читаю мыслей.

— Я думаю, что лучше: уметь такое, как ты, или – всё-таки не уметь?

— Мне – лучше уметь, Денис.

— Вот. Это точно, — Шульгин сгрёб с тумбочки папиросы и спички и, громко кряхтя и топая, вышел.

Городецкий слушал, почти не перебивая. Пачку бумаги извёл, поди, промелькнуло у Гурьева в голове. Была у Городецкого такая привычка – во время беседы и сопутствующих раздумий черкать на бумаге непонятные никому, кроме него самого, каракули. А уж в его сокращениях слов, оставляемых на служебных бумагах в виде резолюций, могла только Скворушка разобраться – бессменная секретарша сначала Вавилова, а потом – Городецкого. По наследству. По прямой. Гурьев улыбнулся своим мыслям.

— Ну, Гур, — присвистнул Городецкий. — Это ты сам раскопал? Волкодав.

— Да, конечно, — Гурьев вздохнул. — Такое бы я ни за что не потянул. Местные кадры, Варяг. Люди просто валяются на земле, никто и не думает подбирать.

— Давай мне сюда их, таких.

— А я с кем работать буду?! Пылесос ты московский, вот ты кто. Скажи, лучше, что там с этим бесом, Рыжухиным. Есть что-нибудь на него?

— Есть, — Городецкий помолчал. — Его в тридцать втором из ленинградского отдела попросили.

— Оп-ля. А за что?

— В бумагах ничего умного не написано. А людей – иных уж нет, а те – далече.

— Ниточки какие?

— Нет. Ничего. В смысле – ничего интересного. Фамилия, имя, — настоящие, описание внешности – сходится, так что мы быстро управились, как видишь.

— И что посоветуешь?

— Совет тебе мой – короткий: актируй его к едрене фене.

— Я сейчас не могу.

— Я понял. Три дня хотя бы продержишься?

— Три – продержусь. А что ты успеешь за три дня?

— Я много чего успею. Жди нового уполномоченного по губе и чистильщиков. Больше двух дать не могу – подключите местные кадры по прибытии.

— Да это же просто царская щедрость, Варяг.

— Ты знаешь – чем могу. Жизнь за царя.

— Ладно, Сусанин. Как там девушка Надя?

— Жива твоя Надя, жива. И будет жить. Всё, работай, Монтессори.[87]

— И тебе, Варяг, не болеть.