Большая книга ужасов-10 - Мария Некрасова

– Там еще один – подсказал Петрович.

Я нырнул под кровать и достал второй чемодан – там лежала вторая половина энциклопедии – еще два десятка томов.

– А список?

– Он и есть, – ответил старик, и тут мне по-настоящему захотелось плакать. Больше пятидесяти томов, сто тысяч слов... Положим, не все они существительные, и не все можно сделать из дерева. Кое-что ведь Петрович уже сделал (за тридцать-то лет!). Но все равно при таком объеме работать можно до старости!

Я раскопал первый том и, не ожидая ничего хорошего, открыл. Да, старичок не соврал: все, что он уже сделал, все слова, которые он материализовал в дереве, были аккуратно зачеркнуты карандашом. «Абак» (счетная доска у древних греков), «Абрамцево-Кудринская резьба» (резьба по дереву)... В основном Энциклопедия была исписана именами известных людей и географическими названиями. Это еще облегчало задачу. Может, прорвемся?

– Берите, – разрешил старик. – Вдруг?..

Пашка подошел и попробовал на вес один чемодан. «Богатырская сила» позволяла унести и оба в одной руке, скорее Пашка боялся, что ручка у чемодана оторвется. Так и случилось.

– Тачка в кладовке, – предложил старик. – Там же инструменты можете взять.

Пашка кивнул: «Спасибо», – и рванул за тачкой.

Домой шли молча, болтала только бабулька на шее:

– Говорила я вам, говорила, он же ненормальный! Нагрузил детей и рад.

По мне, так это она нас нагрузила: повисла на шее и грузит своей чепухой. Но я молчал, потому что неохота было с ней пререкаться. Уже у дома я подумал, что вовсе не обязательно было тащить на себе всю энциклопедию. Если Петрович работал подряд и остановился, скажем, на двадцатом томе, то предыдущие девятнадцать нам уже не нужны.

Темнело. Вот-вот очнется чокнутый Костыль и пойдет гулять по поселку, чтобы... А что, собственно, «чтобы»? В деревяшки уже превращены все поселковые. У Костыля не осталось работы, он уже безопасен! Для нас. А вообще-то, может убежать в другие города-деревни и там безобразить. И превратится наш мир в мир деревянных человечков. Где никто не курит и не готовит человеческую еду, где не тонут, но боятся дождя (потому что можно сгнить). Мир, где «деревянная голова» – не ругательство, а норма. Сучковатый, громыхающий мир, где никто не плачет, даже когда очень хочется...

В Пашкиной комнате сидел один дядя Боря, придавив Ногу к кровати:

– Ожила, зараза.

Отработанным движением Пашка привязал Костыль, а я поведал столяру, как мы ходили к Петровичу.

– Значит, безнадега? – спросил дядя Боря.

– Почему? – Я старался говорить спокойно. – Вот энциклопедия, там совсем немного осталось. Просто скажите остальным, что записки больше не нужны, будем по энциклопедии работать.

– Да, – рассеянно ответил столяр. – По энциклопедии оно-то надежнее.

Дядя Боря с вызовом посмотрел на нас:

– Спать пойду.

И ушел.

Я устало сковырнул с шеи бабульку и посадил на Пашкину кровать рядом с Костылем:

– Куда ее спать-то положим?

Пашка махнул рукой:

– Хоть на мою. Не хочу спать.

Я тоже не хотел. Уснешь тут!

– Она сейчас живая, из нее ничего не сделаешь.

– Угу. Давай хоть энциклопедию посмотрим, что там осталось?

Мы положили бабульку спать, а заодно и стеречь Костыль, и принялись листать тяжелые сухие книги. Осталось не так много – восемь томов. Вдвоем осилим. Лет за пять. Если всем поселком, то меньше.

– Не кисни, родственник, – буркнул Пашка, – пять лет – не вечность, завтра и начнем.