Монстролог. Дневники смерти (сборник) - Рик Янси

А вот и лестница, узкая, темная, серпантином уходящая вглубь, как в уортроповском сне. Но там, внизу, кто-то уже зажег газовые рожки, так что меня встречает пробивающийся снизу рассеянный свет. Чулан Чудовищ, Дом Монстров, Кодеш Хакодашим, Святая Святых, а Исааксон говорил: «Когда-нибудь ты станешь здесь экспонатом».

Голоса несутся по пыльным коридорам, огибая углы, просачиваясь между контейнерами и ящиками, которые составлены шаткими штабелями вдоль стен, слова расплывчаты и неясны, говорят двое, мужчины, один точно Уортроп, второй не так узнаваем, хотя и смутно знаком. Подходя ближе, я замедляю шаг. Теперь я слышу еще что-то – кого-то – тихое мяуканье, вернее, стоны: стонет человек, которому больно.

И тут же голос Сэмюэля Исааксона спрашивает:

– Долго еще?

Уортроп отвечает:

– Точно сказать нельзя. Часы, может быть, дни… это может случиться через несколько минут; а может и вовсе не случиться. Дайте мне шприц. Сделаем еще анализ.

– Может, положим этому конец прямо сейчас, сэр? Эти страдания…

– Вы что, хотите разыгрывать из себя бога, Исааксон? Я ученый: я изучаю природу, а не распоряжаюсь ей. Наше дело – наблюдать и фиксировать, а не выносить приговоры и приводить их в исполнение. Она обречена? Вероятно. От яда нет лекарства, нет противоядия… вот, возьмите и положите там, на скамью. А теперь еще одно горячее полотенце, да поживее.

– Он будет гореть за это в аду.

– Что? Вы что, не слушаете? Где только сэр Хайрам вас нашел? Хотите рассуждать о рае и аде, так отправляйтесь в семинарию! Земля круглая, Исааксон: шар, а не диск. Если что-то произойдет завтра, пока я буду занят наверху, не ваше дело выносить суждения, ясно? Только мне решать, когда можно будет положить конец ее мучениям. А теперь отнесите этот образец в кабинет куратора и приготовьте слайды. Я сейчас приду.

Я нырнул между двумя стопками ящиков и всем телом вжался в щель между ними. Исааксон промчался мимо; я видел его искаженное тревогой и страхом лицо, видел наполненный кровью шприц, который он держал в руке. Наступившую тишину нарушали лишь лихорадочные стоны.

– Тихо, тихо. – Это говорил Уортроп, его голос был странно нежен. – Все приходит и проходит. И это тоже пройдет.

И тут же тихий, безнадежный, выворачивающий душу всхлип. И снова Уортроп:

– Вот, держи. Когда снова станет больно, сожми это как можно крепче; поможет. Я ненадолго…

Когда он появился, я затаил дыхание. Он шел, согнув плечи, опустив голову, как человек, несущий непосильную тяжесть.

Потом я вышел из своего укрытия и повернулся к открытой двери. Я уже знал, что я там увижу. Знал, кем окажется пациентка Уортропа. Лишь одна женщина в мире отважилась бы войти в Монстрариум. Значит, она все же не села на свой пароход. Вместо этого она нашла драгоценный «трофей» Уортропа. Или он ее. О, зло, злодейство. Нет конца его непреднамеренной жестокости. Вот и еще одна жертва на его пути. Еще одно приношение на алтарь его неуемных амбиций.

Груда старых одеял была навалена на длинный и высокий – человеку по пояс – операционный стол. Рядом стоял столик поменьше, на нем – миска с горячей водой, от нее валил пар. Миску окружали инструменты, пузырьки, и два шприца, один пустой, другой с жидкостью янтарного цвета. Большое ведро с надписью ОСТОРОЖНО – КИСЛОТА стояло в углу. Серная кислота была непременной составляющей аберрантной биологии – ею пользовались главным образом для первичного удаления плоти с костей перед детальным изучением последних, а также для очистки инструментов.

Смятая простыня лежала на полу, у слива, через который из подвала стекали в городскую канализацию кровь и другие телесные выделения. Должно быть, во время очередного приступа она сбросила с себя простыню; я увидел, что она лежит на столе совершенно голая, нагая плоть блестит от пота; пот пропитал ее волосы так, что они прилипли к голове; пот скопился в ложбинке между грудями. В ее руках был резиновый мячик – прощальный дар Уортропа – и она ритмично сжимала и отпускала его, будто в такт музыке, слышной ей одной.

Я подошел ближе. Она притягивала меня. И отталкивала тоже. Вся она, с головы до ног, была в ярких красных пятнах, похожих на рубцы – лоскутное покрывало воспаленной кожи; в середине каждого воспаленного участка белели туго натянутые пузырьки, и все они, как то яйцо в подвале, были готовы прорваться. Я понял, что это такое. Причина ее страданий была мне знакома.

Притяжение, отвращение; ближе… еще ближе.

Она лежала, закатив глаза. Подрагивали темные ресницы. На нежном лице с деликатными детскими чертами волдырей не было, но я знал, что за монстр прячется под его шелковистой кожей. Я знал, что у нее внутри.

То же, что во мне.

Хочешь попробовать?

Мне бы хотелось чего-нибудь по-настоящему эйфорического – оргазмического, за неимением лучшего слова.

Тебе понравится.

Я отпрянул назад, мои мысли заметались. Страшный черный прилив с ревом бился в мою грудь, едва не останавливая сердце. Самый невинный поцелуй. Самый невинный поцелуй! Из далекого далека, из удушливых глубин, куда увлекал меня беспощадный прибой, я услыхал вой: это стенала душа, раздираемая на части. Моя. И не моя. Душа безымянной твари, безликой твари, той, что танцует в огне.

И тут я врезался в его грудь, его длинные руки обхватили меня, его лицо заполнило мой взор целиком, до последнего сантиметра, темные глаза на бледной маске смерти, – Михос, страж, но он опоздал, меня уже не спасти: я упал с края, гниение разъедает мои кости. Для милосердия, прощения, печали, для всего человеческого нет больше места, да и смысла в них тоже больше нет. Есть только плачущая куколка и древний зов, непобедимый императив, сокрытый в невиннейшем из поцелуев.

Глава третья

– Я не врач, – говорил монстролог. – Я философ. Но ее мать втащила меня в комнату больной, не слушая никаких уговоров. Нет, нет, говорил я, я пришел только за мальчиком, за моим мальчиком. Но она мать, ее дитя в беде, и разве я мог отказать в ее просьбе; я осмотрел больную, спросил, каковы ее симптомы и когда это началось, и сразу заподозрил – без уверенности, но все же заподозрил, – истинную причину. Она представляла серьезную опасность. Предоставленная самой себе, болезнь закончилась бы эпидемической вспышкой: ее сестра, мать, завсегдатаи опиумного притона, заразились бы все. Вырвавшись оттуда, эпидемия могла охватить целый город. В больницу ее было нельзя – по той же причине. Был ли это аравак? Я не знал. Но лучше было перестраховаться.

– Вне всякого сомнения, она заразилась. Ты прекрасно знаешь, что помочь тут ничем нельзя, остается лишь облегчать ее страдания. Я даю ей морфин и делаю горячие примочки на волдыри. Ее мозг почти разрушен; организм проник в его кору. Вряд ли она сознает, где находится и что с ней происходит, так что ей повезло. Да, повезло.

Должен признаться, я не знаю, что делать. Сохранять ей жизнь значит продлевать ее страдания. Лишний час мучений перед финальной агонией. Какой выбор мне сделать? И могу ли я делать выбор? Я не бог. Хотя иногда действую от его имени. Я возлагаю на себя судейскую мантию и выношу приговор. И каждый раз плачу за это. Я плачу! Твой отец любил меня, и поплатился за это жизнью, своей и в каком-то смысле твоей, что еще ужаснее. Невыносимая боль, Уилл Генри, бесконечная и ничем не облегчаемая. А теперь еще эта бедная девушка на самодельном алтаре, девственница, жертва, и я, точно нечестивый жрец над ней, вершащий свое черное дело, приношу ее кровь в жертву ненасытному богу!