Монстролог. Дневники смерти (сборник) - Рик Янси

– Кого я предал? – вслух поинтересовался он. В голосе не было злости, только любопытство. – Я вынес его.

Ее рука упала. Он напрягся, как будто утрата ее прикосновения была для него ударом.

– Ты его туда послал. Если бы не ты, он бы туда никогда не пошел.

– Это смешно. Я об этом даже не знал, пока ты мне не сказала…

– Он всегда знал, что будет расплата. Он не признавался себе в этом – он был не таким самоуглубленным человеком, как ты, – но в душе всегда знал, что будет цена, и заплатит ее он.

– Ты говоришь, расплата. Расплата за что?

– За любовь. За твою любовь ко мне и… – Она запнулась. – И за мою любовь к тебе.

– Но ты меня ненавидишь. Ты только что это сказала.

Она рассмеялась.

– О, Пеллинор. Как такой умный человек может быть таким непроходимо тупым? Почему Джон Чанлер мой муж?

Он не ответил. Она придвинулась ближе. Он по-прежнему не смотрел на нее.

– Джон знал ответ на этот вопрос, – сказала она. – А Джон и наполовину не так умен, как ты.

– У меня есть вопрос получше. Почему ты его жена?

Она дала ему пощечину. Он при этом проявил больше стоицизма, чем когда она убрала руку. Он даже не шелохнулся.

– Хоть бы ты там умер, – сухо сказала она.

– Твое желание чуть не исполнилось.

– Не в Канаде. В Вене. Если бы ты умер в Вене, я смогла бы изобразить скорбящую невесту и пасть на твою безвременную могилу. Джон теперь был бы счастливо женат на какой-нибудь легкомысленной нью-йоркской светской львице, а я бы снова влюбилась. Я бы не пребывала в этом аду – любить человека, которого я презираю. Потому что пока ты ходишь по этой земле, я буду тебя любить, Пеллинор. Пока ты дышишь – здесь или за десять тысяч миль отсюда, – я буду тебя любить. Я не могу не любить тебя, поэтому решила тебя ненавидеть… чтобы любовь не была невыносимой.

– Ты… Ты не должна… Мюриэл, есть вещи, которые мы никогда не должны… – Впервые на моей памяти монстролог с трудом подыскивал слова. – Ты не должна мне такого говорить.

– Нет, я хочу, чтобы ты это услышал. Я хочу, чтобы ты думал об этом до конца своей жалкой жизни. Ты бросил меня ради холодной и бездушной любовницы, и я хочу, чтобы в тот день, когда Уилл Генри наконец навсегда покинет тебя, ты думал об этом и чтобы думал каждый из оставшихся дней, пока не состаришься и не будешь в одиночестве умирать на смертном одре, пока не заплатишь по долгам, пока не расплатишься за свою жестокость.

Как падающий человек хватается за все, что подвернется, пусть и за самое слабое, он сказал:

– Уилл Генри никогда меня не оставит.

Я был уже в постели, когда он открыл дверь в спальню. Через прикрытые веки я видел, как он смотрит на меня. Дверь тихо закрылась. Потом снова открылась. Он назвал мое имя. Я не ответил. Он захлопнул дверь.

Я снова слышал их голоса. Или думал, что слышал. Я внезапно почувствовал страшный жар, и мое дыхание участилось. Я подумал, не начинается ли у меня лихорадка. Может, я слышал совсем не голоса, а их эхо – память, материализованную ядом Смертельного Червя. Я вернулся в спальню, когда он повел ее к двери – конечно, Мюриэл уже ушла. Я вспотел… Паранойя… бред… жжение в мочеточнике. Я пересчитывал по одному. Гангрена… кровотечение. Я просунул руку под ночную рубашку и осторожно ощупал яички. Распухли ли они? А как узнать, что они распухли? Нельзя сказать, что я каждое утро их замерял.

Журчание голосов в соседней комнате то мягко нарастало, то опадало.

Я закрыл глаза, и мне показалось, что что-то скользнуло, расслабилось, распустилось, как плохо завязанный узел, и в эту расслабленность волной вкатились голоса; я ощущал их как подводное течение в огромном море, в котором я плыл.

«Последнее представляет большую опасность… Ты будешь чувствовать себя обычно, а в следующую секунду уверуешь, что можешь летать».

Я не могу утверждать того, чего не видели мои глаза.

Но я не хочу и ставить это под сомнение.

Я знаю, что не был самим собой; я знаю, что в моей крови плавал яд.

Но в соседней комнате были голоса, а потом их не стало; не было закрывания двери и слов прощания.

* * *

Голоса в соседней комнате затихают и больше не возвышаются. В пустом пространстве, где они были, женщина поднимает свои изумрудные глаза. В них – зеркало, которое высвечивает его, дает ему форму и содержание. Без света этих глаз в нем меньше содержания, чем в его тени.

Что мы дали?

Он один бредет по запустению; ветер свистит в высохших костях; воды нет.

В ее глазах – родник.

Что мы дали?

Он видел то, что видит желтый глаз; он молился в заброшенном соборе среди высохших костей, преклонив колена на развалинах; он слышал, как его имя произносит сильный ветер, напевают сухие ветви, скрипящие в бесплодном воздухе.

Он все это познал. Он монстролог. Он слишком долго пребывал в опустошении.

Теперь в ее глазах – изобилие.

Кто-то взялся бы о них судить. Я нет. Если это был грех, то он был прощен – освящен самим собой. Он встретился с собой в девственности ее глаз и получил отпущение грехов на ее алтаре.

В соседней комнате их тени смыкаются и сливаются в одну. Голодный мужчина насыщается; он утоляет жажду из потока родниковой воды. Ее сладкое дыхание. Ее золотистая в отблесках огня кожа. Хотя бы на время он вкусил то, чего не может ему дать загадочная любовница, ради которой он отверг свою любовь. Из-за этих глубоких, как море, изумрудных глаз Пеллинор Уортроп наконец нашел себя в другом человеке.