Разрушь меня - Тахира Мафи

Мы оба спим на полу, тесно прижавшись друг к другу, пусть у нас теперь и есть нормальные одеяла. Каждое его прикосновение электрическим разрядом воспламеняет мое тело самым поразительным образом. Такое ощущение я все же хотела бы контролировать.

Адам шепотом рассказывает мне новости и то, что слышал от других солдат. Оказывается, на территории нашей бывшей страны множество подобных штаб-квартир. Папаша Уорнера сидит в столице, препоручив сынку целый сектор. По словам Адама, Уорнер ненавидит своего отца, но обожает властвовать и уничтожать. Рассказывая истории, Адам гладит меня по волосам и прижимает к себе, будто боится, что я исчезну. Он описывает людей и города, и я понемногу погружаюсь в целительный сон, ускользнув из мира, где нет иного убежища, облегчения и избавления, кроме его шепота на ухо. Сон — единственное, чего я сейчас с нетерпением жду. Я уже не помню, отчего раньше кричала во сне.

Комфорт понемногу становится привычным, и от этого во мне поселяется страх.

— Надень вот это, — говорит мне Уорнер.

Завтрак в голубой комнате стал ежедневным. Я ем, не спрашивая, откуда еда, платят обслуге за работу или нет, откуда в этом здании все необходимое для целого корпуса, где берут столько воды и электричества. Стараясь выиграть время, я подыгрываю Уорнеру.

Он больше не просил коснуться его, а я не предлагала.

— Для чего? — Я смотрю на маленькие лоскутки ткани, ощущая нервный зуд на коже.

Уорнер улыбается медленной коварной улыбкой.

— Для проверки способностей. — Он хватает меня за запястье и вкладывает скомканную ткань мне в ладонь. — На первый раз я отвернусь.

Отвращение почти заглушено волнением.

Руки дрожат, когда я надеваю новый наряд: крохотный лиф и микроскопические шортики. Я, можно сказать, почти голая. Я едва сдерживаюсь, чтобы не выть от страха при мысли, что это значит. Слабо покашливаю, и Уорнер тут же оборачивается.

Он долго молчит, изучая дорожную карту моего тела. Я готова разодрать ковер и пришить кусок к своей коже. Уорнер с улыбкой предлагает мне руку.

Я гранит, известняк, мраморное стекло. Я не двигаюсь.

Он опускает руку и чуть наклоняет голову.

— Следуй за мной.

Уорнер открывает дверь. Снаружи стоит Адам. Он отлично умеет скрывать свои чувства, и лишь наметанный глаз может заметить, что он в шоке. Его выдает лишь внезапно напрягшийся лоб и виски. Он чувствует: что-то не так. Он даже поворачивает шею, чтобы получше разглядеть меня. Он растерянно моргает.

— Сэр?

— Оставайся на посту, солдат. Я забираю это отсюда.

Адам не отвечает, не отвечает, не отвечает.

— Есть, сэр, — говорит он неожиданно хрипло.

Я чувствую на себе его взгляд, идя по коридору.

Уорнер ведет меня туда, где я еще не бывала. Коридоры все темнее, мрачнее и уже. Мне кажется, мы идем вниз.

В подвал.

Проходим одну, вторую, третью, четвертую металлическую дверь. Повсюду солдаты. Они смотрят на меня со страхом, смешанным с иным чувством, которое я затрудняюсь определить. Вернее, не хочу. Я уже знаю, что в здании очень мало женщин.

Если и есть подходящее время гордиться моей… неприкасаемостью, так только сейчас.

Лишь это дает мне иммунитет от сотен молодых мужчин с жадными глазами. И лишь поэтому Адам остается со мной: Уорнер считает его бумажным солдатиком, картонным макетом, машиной, смазанной приказами и поручениями. Он думает, что в присутствии Адама я стыжусь воспоминаний о моем прошлом. Он и не подозревает, что Адам свободно может касаться меня.

Никто другой не решился бы. Все встречные солдаты каменеют от страха.

Темнота как черная парусина, истыканная тупым ножом; лучики света заглядывают в прорехи. Это живо напоминает мне о камере в психлечебнице. Кожа покрывается пупырышками от неподконтрольного страха.

Меня окружают люди с автоматами.

— Пошла внутрь, — говорит Уорнер. Меня вталкивают в пустую комнату, где слабо пахнет плесенью. Кто-то нажимает на выключатель. Загораются, мигая, флуоресцентные лампы. Они освещают бледно-желтые стены и ковер цвета мертвой травы на полу. Дверь с грохотом захлопывается.

В комнате нет ничего, кроме паутины и огромного, на полстены, зеркала. Догадываюсь, что Уорнер и его пособники стоят с другой стороны, наблюдая за мной.

Секреты на каждом шагу.

Вот ответов нигде не найти.

Вдруг маленькую комнату, в которой я стою, сотрясает механическое звяканье, бряканье, скрипучее движение. Пол начинает дрожать, потолок трясется, словно в преддверии хаоса, и отовсюду вылезают острые металлические шипы, из всех поверхностей на разной высоте. Каждые несколько секунд они исчезают лишь для того, чтобы неожиданно выскочить, прошивая воздух, как иглы.

До меня доходит, что я нахожусь в камере пыток.

Из динамиков, которыми пользовались еще до моего рождения, послышался треск помех. Я скаковая лошадь, тяжелым галопом скачущая к фальшивой финишной линии ради чужой победы.

— Готова? — Усиленный динамиками голос Уорнера эхом разнесся по комнате.

— К чему я должна быть готова? — проорала я в пустоту, уверенная, что кто-нибудь услышит. Я спокойна. Я спокойна. Я абсолютно спокойна. Я скована страхом.

— Мы с тобой заключили сделку, помнишь? — отвечает камера пыток.

— Какую сде…

— Видеокамеры отключены. Теперь твоя очередь выполнять условие.

— Я тебя не коснусь! — заорала я, крутясь на месте, боясь в любой момент потерять сознание.

— Ничего, я прислал себе замену.

Дверь со скрипом открылась, и вошел голенький малыш в памперсе, с завязанными глазами, икая от плача и дрожа от страха.

Мне показалось, что я разлетелась на куски, будто иголкой шарик проткнули.

— Если ты не спасешь его, — трескуче говорит Уорнер, — мы тем более не станем этого делать.

Ребенок.

У него наверняка есть мать, отец, кто-нибудь, кто любит этого ребенка, ребенка, ребенка, ковыляющего навстречу ужасу. Он же вот-вот наткнется на острейший железный шип!

Спасти его легче легкого: надо взять его на руки, найти безопасное место и стоять, пока эксперимент не закончится.

Есть только одна проблема.

Коснувшись меня, он рискует умереть.