Разрушь меня - Тахира Мафи

Да.

Конечно.

Никаких больше дурацких иностранных языков, глупых сказок и идиотских картин над тупыми каминными полками. Никакого Рождества, Хануки, Рамадана и Дивали.[2]Никаких разговоров о религии, вере и личных убеждениях. Личные убеждения чуть не привели к тотальному уничтожению человечества, заявляли они.

Убеждения, приоритеты, предпочтения, предрассудки и идеология разобщают нас, вводят в заблуждение и в конце концов губят.

Эгоистичные желания и потребности необходимо стереть из памяти. Жадность, злоупотребления, чревоугодие надо вычеркнуть из человеческого поведения. Спасение в строгом контроле, минимализме, аскетизме жилищ. Один простой язык и новый словарь с понятными словами.

Это спасет нас и наших детей, и человеческую расу, говорили они.

Новое равенство. Новое человечество. Новая надежда, исцеление и радость.

Спасите нас!

Присоединяйтесь к нам!

Оздоровим общество!

Воззвания до сих пор видны кое-где на стенах.

Ветер треплет их обветшалые края, но плакаты приклеены на совесть и хлопают углами по стальным и бетонным бокам, с которыми срослись, или по бетонным столбам с динамиками наверху. Динамики должны оповещать людей о грозящей опасности, разумеется, окружающей их.

Мир кажется сверхъестественно, жутко тихим.

Мимо проходят люди, спеша по промозглому холоду на завод — работать, чтобы кормить семьи. Надежда в этом мире сочится из ствола карабина.

Никому уже нет дела до концепции.

Раньше в людях жила надежда. Они верили, что все можно поправить и наладить. Им хотелось прежней жизни, когда предметами для волнения служили светские сплетни, отпуска и субботние приемы гостей. Обещанное Оздоровлением будущее было чересчур идеальным для осуществимого, но отчаявшиеся люди не усомнились ни на минуту. Они так и не поняли, что продали душу кучке типов, решивших сыграть на их невежестве. На их страхе.

Большая часть населения слишком запугана, чтобы протестовать, но есть и другие, сильнее. Другие, ожидающие своего часа. Другие, уже организовавшие сопротивление.

Надеюсь, сопротивляться еще не поздно.

Жадно разглядываю каждую дрожащую ветку, каждого навязанного режимом солдата, каждое окно, которое успеваю сосчитать. Глаза, как два профессиональных карманника, крадут все подряд и прячут глубоко в памяти.

Я потеряла счет времени и не могу сказать, сколько мы ехали.

Останавливаемся у здания раз в десять больше нашей клиники, стоящего в центре… не города, но, скажем так, цивилизации. Снаружи это безвкусное строение, не вызывающее ни малейших подозрений, — удивляют лишь размеры. Четыре плоские, гладкие стены серого бетона, закрытые окна пятнадцати этажей. На унылом здании ни таблички, ни знака — ничего, что указывало бы на его истинное назначение.

Политическая штаб-квартира с хитрой маскировкой — на видном месте.

Внутренность танка произвела на меня впечатление беспорядочного скопления кнопок и рычагов неизвестного назначения. Адам открывает люк и, прежде чем я успеваю что-нибудь сообразить, снова подхватывает меня за талию, и вот мои ноги уже стоят на твердой земле, и сердце так колотится, что он наверняка слышит. Он не убирает руки.

Смотрю на него.

В его глазах напряжение, лоб наморщен, губы губы губы — разочарование и досада, скованные воедино.

Я отступаю, и десять тысяч крошечных частиц разлетаются между нами. Он опускает взгляд. Он отворачивается. Он глубоко вдыхает, пальцы руки на мгновение сжимаются в кулак.

— Сюда. — Он кивает на исполинское здание.

Я иду за ним внутрь.