Киммерийская крепость - Вадим Давыдов

— Лишний звук – смерть. Имя.

— Х-х-х-х-х-х…

— Имя, — пощёчина была странно беззвучной, но очень болезненной.

— Ми-и-и-и-и-ня… — по физиономии бандита покатились слёзы. — Не убива-а-а-а-айте…

Страшные безносо-безгубые рожи обменялись быстрыми взглядами. Новая пощёчина, такая же беззвучная, положила конец причитаниям:

— Приведёшь к Гире – останешься жив. Думай быстро и правильно.

— Приведу, приведу, господа хорошие, приведу, — зачастил Миня, мелко кивая и дёргаясь всем телом. — Приведу, приведу, Христом-богом клянуся, приведу!

— Встать. Идти прямо. Смотреть вперёд.

За забором стояла пролётка. Лошадь мирно хрупала овсом из торбы, подвешенной на морде. Мишима снял мешок и взлетел на козлы, а Гурьев втолкнул Миню под крытый верх и, придавив плечом, буднично поинтересовался:

— Куда едем?

— Ма-а-а-а-рррь… Ик… Р-р-ро-о-о-о…

— Сэнсэй.

— Хай, — по-японски ответил Мишима.

Дорога заняла почти час. Гиря квартировал в просторном доме с высоким забором, за которым наверняка пряталась парочка внушительных зверюшек. Мишиму это не остановило. Он перемахнул через забор, и секунду спустя до Гурьева донёсся короткий, сразу же оборвавшийся взвизг, почти неразличимый в ночном разноголосье. Калитка бесшумно распахнулась, и Гурьев, словно тень, просочился внутрь.

В доме было весело: карты азартно хлопались на стол, самогон был прозрачен, поросёнка только что принесли и поставили на угол, чтобы не мешал солидным людям делать ставки. Гурьева и Мишиму заметили только тогда, когда голова сдающего вдруг выпучила глаза и отделилась от туловища, и вверх ударила тугая алая струя.

Это нельзя было назвать боем – никто из бандитов не успел оказать осмысленного сопротивления. Два призрака промчались по дому, оставив после себя одиннадцать мёртвых тел. Двух проституток, залитых кровью с ног до головы и потерявших сознание, выволокли наружу и положили у забора.

Мишима принёс из пролётки чистую одежду, спокойно разделся донага и помог раздеться Гурьеву. Он явно нуждался в помощи учителя – так технично выходить из боевого транса, как это делал Мишима, Гурьев пока ещё не умел. Всё когда-нибудь происходит в первый раз, отстранённо подумал он, зачем-то тщательно сворачивая залитый кровью комбинезон из толстой хлопковой ткани.

Мишима аккуратно вытер мечи, вложил в ножны и завернул в полотно. Посмотрев на Гурьева, чуть раздвинул губы в улыбке и произнёс:

— Всё было правильно. Приведи этого сюда.

Гурьев выволок Миню из экипажа, двумя тычками привёл в некоторое слабое подобие осознания окружающего мира и поставил перед Мишимой. Тот уже успел натянуть чистую маску:

— Сейчас будет пожар. Ты успеешь убежать. Если кто-то захочет повторить путь твоего хозяина, мы придём опять. Они зажарятся живыми. Ты понял.

Миня икнул, сел на колени и начал блевать желчью. Гурьев поморщился и толкнул бандита ногой в плечо. Тот, продолжая утробно икать, послушно лёг и попытался слиться с утрамбованной землёй. Получилось неубедительно. Мишима подхватил свёрток с мечами и кивнул в сторону ворот: пора. В окнах дома плеснули первые длинные языки пламени.

Уже отъезжая от Марьиной Рощи, они услышали сумасшедший перезвон пожарных колокольчиков и вой клаксонов.

Скучная работа по заметанию следов была проделана тщательно, вовремя и, вероятно, безупречно, потому что никаких последствий не возникло. Вряд ли милиция слишком уж пристально интересовалась причиной такого счастья, как пропажа очередной банды. Заодно – эмпирическим способом – выяснилось, что Гиря со товарищи никакого отношения к чрезвычайке не имели, а являлись её «конкурентами». Добивались Гурьев с Мишимой того или нет, но большое человеческое спасибо они от гепеушников заслужили. Ирония, заключавшаяся в упомянутой коллизии, весьма Гурьева забавляла, оставляя учителя вполне равнодушным.

После исчезновения Гири и его шайки с московского горизонта, да ещё – таким образом, вопросы к Люксу – даже у тех, кто их имел или, по крайней мере, думал, что имеет – отпали сами собой. Разумеется, никому и в голову не пришло, что он проделал всё собственноручно. Но… Люкс и раньше пользовался репутацией немного странноватого парня: известно, что у каждого гения – свои причуды. Гурьев тщательно трудился над собственной легендой. Мишима курировал и направлял эту работу, используя её, как очередной этап совершенствования воина. Жизнь игрока имела определённые законы, полностью игнорировать которые не представлялось возможным. Пришлось научиться избегать необходимости употреблять внутрь горячительные напитки, например, что на практике оказалось далеко не таким уж лёгким делом. И вдыхать сахарную пудру вместо кокаина, убедительно изображая наркотическое опьянение. В этом вопросе Мишима был абсолютно и непоколебимо категоричен: твой организм ещё не достиг зрелости, поэтому – ни капли спиртного, ни пылинки «порошка», ни глотка дыма. Впрочем, Гурьев и сам никогда не интересовался «цветами зла»: его повседневность была так плотно заполнена тренировками и занятиями, что времени ни на что другое не оставалось. И те радости плотских утех, которые могли предоставить ему бабочки полусвета за его красивые глаза, — и за подарки, разумеется, — большого впечатления на Гурьева не произвели. Совсем это было не похоже на то, чего ему на самом деле хотелось. Да и время стояло такое, что подхватить дурную болезнь не стоило ровным счётом ничего. Здоровье дороже любых, даже самых изысканных, удовольствий. Это Гурьев усвоил очень давно и замечательно твёрдо. Другое интересовало Гурьева куда больше, а именно – люди. Люди – такие разные. Богатые и бедные, власть имущие и безгласные, весёлые и грустные, ипохондрики и жизнелюбы. Он подробно, стараясь ничего не упустить, пересказывал Мишиме свои впечатления, делился выводами, выслушивал комментарии и наставления учителя. Это было куда интереснее, чем все деньги и наслаждения, которые можно купить за звонкую монету.

Люди попадались любопытные, и не только за бильярдным столом. Нешуточное увлечение историей, вместо которой в школе пичкали каким-то убогим суржиком под громкой кличкой «обществоведение», привело Гурьева за другой столик зелёного сукна – ломберный. Его феноменальная память в девяносто девяти случаях из ста обеспечивала ему подавляющее превосходство над остальными участниками карточных баталий, которым Гурьев вовсе не спешил пользоваться. А если пользовался – то с результатом. Как, например, в тот вечер, когда в «Метрополе», некогда фешенебельном московском отеле, а ныне гостинице для приезжающих в командировку из провинции большевиков, судьба свела его с Петром Захаровичем, как сам себя называл этот человечек. Кто-то услужливо растолковал Гурьеву причину, по которой товарищ Ермаков сделался знаменитостью и героем. Такого шанса упускать, конечно же, не было никакой возможности.

Гурьев с интересом вглядывался в заурядное лицо, полноценно выражавшее только одну эмоцию – преувеличенное до гротеска сознание собственной значительности. Как может человек сотворить такое – и ничего, на самом-то деле, не чувствовать?! Цареубийца. Да нет, просто убийца. Даже не палач – так, сбоку припёка. Мелкий бес. А вот поди ж ты – в историю протиснулся. Высокий, сухой, неспокойный, и глаза – сизые какие-то. Может, от водки? Ермаков был уже здорово пьян: