Контракт Паганини - Ларс Кеплер

— Это Диса, — улыбаясь сказала она. — Я звоню посреди обеда?

Йона услышал оживленный мужской голос. После дежурной болтовни Диса спросила:

— Послушайте, у меня есть хороший друг, и он просил меня задать вам один вопрос.

Она посмеялась какой-то шутке, а потом перешла к делу:

— Можно ли определить, какие ноты играет скрипач… нет-нет… я хочу сказать — по положению пальцев.

Диса слушала ответ, наморщив лоб. Откуда-то из переулков Старого города донесся марш.

— Хорошо. Кай, знаете что, пусть лучше он сам поговорит с вами.

И Диса молча протянула телефон Йоне.

— Йона Линна.

— О котором Диса столько рассказывает, — весело подхватил Кай Самюэльссон.

— У скрипки всего четыре струны, — начал комиссар. — Вероятно, на них можно сыграть не так много нот…

— Что значит «сыграть»? — поинтересовался профессор.

— Самый низкий звук — на неприжатой струне соль, — спокойно сказал комиссар. — А есть ведь и самый высокий звук…

— Верно, — перебил профессор. — Французский ученый Мерсенн издал в 1636 году книгу «Универсальная гармония». В этой работе он пишет, что лучшие скрипачи способны сыграть на неприжатой струне почти октаву. Это означает, что диапазон возрастает от соль малой октавы до ми третьей октавы… что дает нам в общей сложности тридцать четыре звука на хроматической шкале.

— Тридцать четыре звука, — повторил Йона.

— Но если мы перейдем к музыке более близкой к нашему времени, — оживленно продолжил Самюэльссон, — то исполнение на неприжатой струне расширилось за счет новой аппликатуры… и еще при наших подсчетах следует учесть, что теперь скрипач может добраться до ля третьей октавы, так что хроматическая шкала разрастается до тридцати девяти звуков.

— Продолжайте, — попросил комиссар. Диса остановилась возле галереи, в витрине которой было выставлено несколько разрозненных неясных картин.

— А когда Рихард Штраус в 1904 году пересмотрел берлиозовский трактат об инструментовке, для оркестрового скрипача стала считаться максимально возможной четвертая октава. То есть сорок девять звуков.

Кай Самюэльссон посмеялся в трубку над выжидательным молчанием Йоны.

— До верхней границы очень далеко, — пояснил он. — К тому же сюда надо прибавить еще целый регистр флажолетов и четвертьтонов.

Комиссар с Дисой прошли мимо новенькой ладьи викингов у Дворцового причала и приближались к Королевскому саду.

— А на виолончели? — нетерпеливо перебил Йона.

— Пятьдесят восемь.

Диса нетерпеливо глянула на него и указала на кафе под открытым небом.

— Меня интересует вот что. Если вы посмотрите на достаточно четкую фотографию четырех музыкантов, две скрипки, альт и виолончель, — продолжал комиссар, — сможете ли вы только по положению пальцев на струнах и шейках инструментов определить, что именно они исполняют?

Самюэльссон без раздумий отозвался:

— Это может быть что угодно, вариантов — не одна тысяча…

Диса пожала плечами и пошла дальше, не глядя на Йону.

— Семь миллионов комбинаций, — уточнил Самюэльссон, подумав.

— Семь миллионов, — повторил Йона.

Самюэльссон снова замолчал.

— Но на фотографии, о которой я говорю, — Йона продолжал гнуть свое, — отчетливо видны пальцы и струны, так что огромное количество комбинаций можно исключить…

— Давайте я взгляну на эту вашу фотографию, — сказал профессор. — Но я не собираюсь угадывать ноты.

— А что же…

— А теперь представьте себе, Йона Линна, — радостно говорил Самюэльссон, — представьте себе, что вам удалось установить примерную комбинацию нот. Как вы собираетесь искать их среди тысяч струнных квартетов Бетховена, Шуберта, Моцарта…

— Видимо, это невозможно.

— Если серьезно — то да, невозможно.

Йона сказал «спасибо» и закончил разговор. Диса ждала, сидя на бордюре фонтана. Он сел рядом, и Диса потерлась щекой о его плечо. Обнимая ее, Йона вдруг вспомнил слова, которые Роберт Риссен сказал о брате: «Если даже Аксель не сумел, то, думаю, это вообще невозможно».