Стеклянные тела - Эрик Аксл Сунд

Папа вошел ко мне в комнату.

– Мы не отмечаем дни рождения, – сказал он и протянул мне сверток. – Но я сделал исключение и подарил такую же твоему брату. Надеюсь, тебе понравится.

Он повернулся и вышел. Когда дверь закрылась, я разорвал бумагу и открыл коробку. Это была книга в твердом переплете – «Преступление и наказание» Достоевского.

Именно в этот момент я понимаю, что ничего не стою.

Я считал себя гениальным – а на самом деле лишь подбирал объедки.

Вроде тех, что лежат спрятанными в уголках моего мозга.

Пора, думаю я.

Я достаю топор, принесенный под курткой, и поднимаю его обеими руками.

– Я ненавижу тебя, папа, – говорю я, и никогда еще я не бывал настолько честен. – Ненавижу тебя.

И, не чувствуя, что делаю, почти без напряжения бью его обухом по голове. Удар приходится прямо в темя, по сальным седым волосам. Он издает сдавленный крик и оседает на пол, вскинув руки.

Он стоит передо мной на коленях на полу прихожей, изумленно глядя на меня. Рот открылся, губы шевелятся, словно он пытается что-то сказать.

Я с силой опускаю топор снова, на этот раз – лезвием.

Несколько секунд ничего не происходит. Глаза все еще широко открыты.

И вдруг кровь бурным потоком начинает хлестать из его головы, он заваливается вперед и остается лежать на животе.

Глядя на своего безжизненного отца, я впервые в жизни испытываю спокойствие.

Я больше не боюсь.

Рот открыт, и это странно – я точно помню, что буквально только что он был закрыт. Полагаю, он открылся из-за спазма или какого-нибудь импульса.

– Папа? – говорю я и склоняюсь над ним. Мне кажется, булькнуло где-то в глотке – звук похож на тот, с которым волны ударяют в корпус деревянной лодки.

– Папа?

Ничего. Мой отец мертв, и я встаю.

Вдруг в дверь стучат, и я отступаю в глубину квартиры.

Я боюсь, что у меня случится приступ; этого нельзя допустить. Если я упаду, тот человек за дверью наверняка услышит звук падения.

Дверная ручка дергается, потом снова стук в дверь, а за ним – знакомый голос: «Хольгер… Ты там?» – после чего пару секунд тихо, и затем звякает в щели для писем.

«Кох и Дмитрий».

Три пальца с покрытыми красным лаком ногтями исчезают из металлической щели.

– Хольгер? – повторяет голос, и я отступаю на два шага.

Вскоре я слышу, как спускаются вниз по ступенькам.

Я торопливо иду в ванную, умываюсь и рассматриваю свое лицо в зеркале над раковиной.

Я сейчас похож на дьявола, и мне нравится то, что я вижу. Я наконец опустился на максимально возможную глубину.

Я в самой преисподней.