Братство камня - Жан-Кристоф Гранже

Она нажала на кнопку домофона, над которым висела камера. Никто не ответил. Она сделала еще одну попытку, но ничего не добилась и машинально толкнула решетку ворот. Диана застегнула тонкое замшевое пальто с шерстяным воротником и ступила на гравиевую дорожку. Несколько минут она шла вдоль обширных лужаек. Вокруг было тихо и безлюдно, до слуха Дианы доносилось только веселое пшиканье невидимых в темноте автоматических поливалок. Наконец за высоким зеленым газоном показался музей.

Здание было построено в начале века. Прямые линии, грубые углы, прочные материалы. Патина бронзы. Темная охра меди. Черный блеск стали. Диана подошла ближе. Центральный вход оказался запертым. Фасадные окна в металлических рамах не были освещены. Диана вспомнила, что Франсуа Брюнер советовал войти через заднюю дверь: так можно было попасть прямо в его комнаты.

Деревья в парке были окутаны тьмой. Ветер гулял в вершинах, шурша листвой. Диана позвонила в дверь, но ей снова никто не ответил. Неужели профессор забыл о назначенной встрече? Она было решила вернуться, но передумала, снова направилась к главному входу, поднялась по ступеням и потянула за ручку.

И тяжелая дверь неожиданно открылась.

Диана попала в темный вестибюль, а оттуда прошла в первый зал. Она бы никогда не подумала, что в столь неприступном на вид бункере может существовать такая комната. Белые стены, пол и потолок отражали лившийся в окна лунный свет. Эти поверхности сами по себе ласкали глаз. Но главным здесь были картины. Окошки пестрых расцветок, яркие, сверкающие, выглядели проходом в иную реальность. Диана подошла ближе и поняла, что в фонде выставлены работы Пита Мондриана.

Она не слишком хорошо разбиралась в живописи, но обожала этого голландского художника – у нее было много репродукций его картин. На стенах висели работы, относящиеся к первому периоду творчества Мондриана: неистовые мельницы с причудливыми крыльями на фоне пылающих небес, предвещающие скорую и неизбежную гибель мира.

Во втором зале Диана увидела другие полотна того же периода. На них были изображены деревья: зимние – темные, застывшие, присыпанные снегом, из трещин в их коре проглядывали цвета самых безумных оттенков, и весенние – черные с красным, напоенные огнем, готовые взойти на костер. Диана всегда думала, что этот обжигающий сок и пылающие небеса таят в себе обещание грядущих глубинных перемен в творчестве Мондриана.

Она знала, что в третьем зале найдет материальные свидетельства этих перемен.

Войдя в зал, Диана взглянула на стены и улыбнулась. На картинах двадцатых годов деревья Мондриана тянутся вверх, выстраиваются в ряд, облагораживаются, небо становится чистым и гладким: наступает истинная весна мастера. Он не пишет ни цветов, ни фруктов – только квадраты и прямоугольники, геометрические формы абсолютной чистоты, строгие монохромные композиции. Искусствоведы называли перемену в манере мастера «переломом», но Диана думала иначе. Из пылкого лиризма первого периода, из глубины пейзажей, изображающих землю и огонь, вырос магический кристалл, квинтэссенция творчества. Совершенная геометрия линий и цветов.

Околдованная Диана передвигалась по залам, забыв об абсурдности ситуации. Она в одиночестве ходила по частному музею, где ей назначил встречу специалист по тюркским этносам. Каждая картина Мондриана стоила десятки миллионов франков, а она не встретила ни одного охранника. Диана перешла в новый зал, предвкушая встречу со знаменитыми «Буги-вуги», последними полотнами, написанными мастером в Нью-Йорке, и тут…

Диана повернула голову на шорох.