Зов пустоты - Максим Шаттам

Как сохранить спокойствие в полнейшей пустоте, не имея ни единого ориентира?

Лудивина без конца задавала себе этот вопрос, стараясь не утратить ясности мыслей, не сдаться на волю страха, не впустить внутрь себя безжалостные щупальца ужаса, лишающие всякого разума, всякой способности мыслить и действовать.

Ей казалось, что она плывет в темноте, что ее тянут ко дну часы, проведенные в полном одиночестве, в холоде, в неудобной позе, безо всякого представления о времени, лишь с одной, все более неотвязной мыслью – о том, как ее мучат жажда и голод.

Ночная бабочка не случайно сгорает заживо у раскаленной лампочки. Она горит потому, что слишком долго летала вокруг, словно загипнотизированная, зачарованная очевидной опасностью. Лудивина стала этой бабочкой. Она слишком приблизилась. Но ее привлек не свет, ее притянула тьма. А он не смог этого вытерпеть. Потому что теперь у нее больше не было сомнений в том, что ее похитил именно он. Именно он сейчас ждал где-то над ее головой. Теперь Лудивина была в этом уверена.

Все началось вечером в пятницу, у железнодорожных путей, с трупа Лорана Брака.

Как и когда все закончится?

«Стоп. Это мне не поможет. Только полезные мысли. Все обдумать. Все вспомнить. Проанализировать. Понять. Сделать выводы».

Лудивина знала, что убийца с железной дороги не держит при себе жертву слишком долго. Откровенно говоря, она сама не понимала, почему она до сих пор жива. Почему он ее еще не изнасиловал.

Она сжала кулаки: боль из стянутых запястий разлилась по рукам до самых плеч. Хомуты были затянуты очень сильно и глубоко впились в кожу.

Вот и еще одно доказательство, хомуты.

Лудивина постаралась отогнать подальше вставшие у нее перед глазами изображения женщин, задушенных тонкими полосками пластмассы.

«Только полезные мысли!»

Кто он такой? Что у него за фантазии, потребности, что за жизненный опыт? Какой психологический путь ему довелось пройти, чтобы впервые перейти к действию? Во что он превратился теперь? Лудивина должна была сосредоточиться на чем-то способном подпитать надежду, что таяла с каждой секундой, должна была удержать тьму как можно дальше от своей души. Ей нужно было найти брешь, пусть даже крошечную, хоть какой-то просвет, сквозь который она сумела бы пробраться в его голову, чтобы он хоть на миг перестал видеть в ней сопротивляющийся ему инструмент, чтобы он увидел в ней человека.

«Его эмпатия отделена от внешнего мира слишком толстой стеной: она в неприступном бункере. Не стоит разыгрывать эту карту. У меня ничего не выйдет, он никогда не увидит во мне женщину, живое существо, для этого нужно гораздо больше времени, такой вариант точно не годится!»

Оставался единственный способ: стать зеркалом. Понять его так хорошо, чтобы он остановил занесенную над ней руку, чтобы услышал ее. Ее слова должны быть крайне точными, должны сразу попасть точно в цель. Она должна рассказать ему о нем. Ничто не сделает ее женщиной, достойной его уважения; но она может стать его отражением, фрагментом его сознания, погребенного глубоко под слоями страданий, равнодушия, эгоизма. Извращенец вроде него не станет слушать никого, кроме самого себя.

«Да, именно так. Для этого мне нужно найти ошибку в его рассуждениях, разбить его броню насильника и убийцы, проникнуть внутрь его самого».

От последних слов ее бросило в дрожь.

Она отказывалась верить, что все закончится вот так, – после всего, что она пережила, с чем столкнулась, в момент, когда она только начала вновь чувствовать себя женщиной, а не закрытой раковиной. Нет, этого не может быть.

Но Лудивина знала, что ей не хватает деталей. Она могла сколько угодно вспоминать все подробности расследования, но так и не видела ни единой лазейки, которую могла бы использовать.

«Время, еще немного времени, вот и все, о чем я прошу».

Начать расследование сначала. Наверняка там было больше, чем ей запомнилось. Что она упускает?

Ее охватило отчаяние. Лудивина привыкла к скорости расследований, ей хорошо было знакомо ужасное ощущение того, что каждый проходящий день – это день, дарованный преступнику для того, чтобы он продолжал свои дела, что каждая новая неделя расследования – возможно, последняя неделя жизни мужчины или женщины, которых преступник выберет в качестве жертвы. Но на сей раз жертвой была она сама. Она одновременно играла на всех досках – от этой мысли у нее опускались руки. Сколько у нее времени? Несколько часов? Пара минут?

Она медленно выдохнула, прикрыв глаза. Тьма во тьме. Все тело ныло, ягодицы болели от того, что она уже давно не двигалась, запястья горели, в горле словно пересыпался песок.