Когда поют сверчки - Чарльз Мартин

Мои пациенты часто спрашивали меня, почему большинство трансплантаций происходит ночью. Ответ достаточно прост. Днем приходится ждать результаты анализов и исследований, а их проводит персонал, который работает в основном в дневные часы. Врач может констатировать смерть тогда и только тогда, когда анализы показывают, что организм пациента не реагирует на накопление углекислоты в тканях, а основные мозговые функции полностью угасли. Что и говорить – родственникам бывает очень трудно смириться с подобным диагнозом, однако сам вид некогда любимого человека, жизнедеятельность которого поддерживают сложные, но бездушные механизмы, зачастую становится последней соломинкой, которая помогает сломить их иррациональное упрямство и нежелание верить в очевидное.

Эта последняя соломинка чаще всего выпадает поздно вечером, когда больница затихает и родственники остаются один на один со своими тяжкими и безысходными мыслями. Тогда они примиряются со случившимся и, связавшись с врачом, сообщают о своем желании пожертвовать нуждающимся здоровые органы. В этом случае больница проводит дополнительные клинические исследования, которые должны показать, может ли умерший стать донором. Если ответ положительный, его вносят в соответствующие базы данных. Как правило, эта работа заканчивается только к полуночи или несколько позднее.

Я мог бы пересчитать по пальцам одной руки случаи, когда сообщение, что я должен приехать и забрать донорское сердце, поступало утром. Подобное случается очень редко, почти никогда. Вот почему, когда мобильный телефон и пейджер сработали почти в два часа ночи, я нисколько не удивился.

– Только что сообщили: возможно, у нас есть подходящее сердце… – Я узнал голос Ройера. – Это в Техасе, женщина двадцати шести лет. Муж говорит: они попали в автомобильную аварию, а она была не пристегнута. Энцефалограмма уже двенадцать часов показывает отсутствие мозговой активности. Местные врачи намерены констатировать смерть сразу после того, как подготовят родственников. Координатор Национальной службы по учету и распределению донорских органов уже поговорил с мужем, он согласен на донорство.

– Они там знают, как обращаться с телом? – быстро спросил я. – Никто ничего не предпримет, пока мы туда не доберемся?

Ройер усмехнулся, а мне вдруг показалось, что мы с ним расстались только вчера и что не было этих пяти лет, в течение которых мы даже ни разу не поговорили по телефону.

– Знают, конечно, – сказал он. – Вот что, Риз… Давай-ка лучше я слетаю в Техас, а ты побудь с Энни. Пусть твое лицо будет последним, что увидит девочка перед тем, как подействует наркоз.

– Ладно. Что-нибудь еще?

– Я передал в Техас, какие антибиотики использовать и как обращаться с телесными жидкостями. Сейчас я жду результаты анализов мочи и замеры центрального давления. Перезвоню тебе через пять минут.

Я дал отбой и достал из шкафа старый хирургический костюм. В последний раз я надевал его много лет назад, и теперь он сидел на мне довольно свободно. Брюки висели мешком, но, к счастью, не сваливались.

Пока я рассматривал себя в зеркале, в дверь постучали, и в комнату вошла Синди. На ней была старая мужская пижама – теплая, мягкая и на вид очень уютная. Бросив быстрый взгляд на телефон, который я оставил лежать на столе, Синди посмотрела на меня, и я поднял руку, предупреждая возможные вопросы.

– Звонил Ройер, – сказал я. – Есть кое-какие новости, но мы пока ничего не знаем точно. Возможно, ложная тревога. Я, кажется, уже говорил: звонок по этому телефону еще ничего не значит. Каждый раз, когда появляется донорское сердце, вероятность того, что оно нам не подойдет, очень велика. Не забывай об этом и не позволяй себе волноваться.

– А ты, значит, не волнуешься?.. – Синди сжала руки и кивком показала на мой костюм. – Поэтому ты переоделся?

Я слегка пожал плечами.

– Лучше предусмотреть все варианты. – Я тоже посмотрел на телефон, всей душой желая, чтобы он зазвонил, и через пять секунд действительно раздался звонок. Синди подпрыгнула от неожиданности, а я бросился к столу и нажал клавишу приема.

– Да?..

– Желудок и почки функционируют нормально, серологический анализ на гепатит и СПИД отрицательный. Похоже, девушка в полном порядке, так что можно начинать.

– Дофамин делали?

Дофамин я всегда считал замечательным средством. Будучи введен в тело донора, он заставлял сердце сокращаться чаще, повышая давление и обеспечивая приток крови к мозгу. Правда, слишком высокая доза могла повредить сердечную мышцу, но специалисты очень редко допускали подобную ошибку.

– Сейчас ей колют небольшую дозу, но, когда начнут вводить регидратационный раствор, инъекции прекратят.

– Так, на моих сейчас… – я посмотрел на часы и вытянул кнопку, готовясь перевести стрелки, – без трех минут два.

В телефоне я услышал щелчок браслета ройеровской «Омеги». В течение следующих шести часов нам предстояло координировать наши действия каждые полчаса – и с максимальной точностью.

– На моих тоже, – услышал я голос Ройера.

– Позаботься, чтобы нас встретили в дверях, о’кей? И чтобы никаких задержек. Я не хочу, чтобы Энни испытывала дополнительный стресс. Пусть заранее спустят кресло-каталку и держат лифт наготове.

– Сделаю. Вас будут ждать.

– Как с запасами крови?

– У нас есть шестнадцать контейнеров эритроцитной массы, при необходимости можно достать еще.