Когда поют сверчки - Чарльз Мартин

Открыв двери эллинга, я на секунду замешкался, пытаясь сделать правильный выбор. Выбор был невелик, и вскоре я уже опускал подъемник. Чисто внешне «Гриветта» произвела бы, конечно, более сильное впечатление, но в глубине души я, вероятно, все же предпочитал незаконченные лодки. «Гриветта» была почти готова и во мне не нуждалась. Другое дело – «Партнер», над которым еще предстояло работать.

Как только катер оказался в воде, я завел мотор и задним ходом выбрался из эллинга. Отойдя подальше от причала, я развернулся, чтобы попасть в старое русло Таллалы, и взял курс на юг, чтобы забрать Синди и Энни.

Они жили в небольшом двухкомнатном коттедже на берегу одного из впадавших в озеро ручьев. Как и у старой рыболовной базы, где мы с Эммой иногда ночевали до постройки нашего дома, характер у коттеджа определенно был, а вот всего остального не хватало.

Когда гидроинженеры затопили стоящий в котловине Бертон, вода поползла вверх по склонам Аппалачских гор – в наших местах еще не слишком высоких, – образуя длинные и узкие, прихотливо изогнутые заливы наподобие скандинавских фьордов, на берегах которых вскоре выросли многочисленные летние коттеджи или – если позволяли размеры кошелька – роскошные дома со всеми удобствами. Один из таких заливов носил название Уайлдкет-Крик – по названию впадающего в него ручья. По этому-то ручью мне и нужно было подняться почти на целую милю. В своем верхнем течении он был довольно узким; над водой склонялись многочисленные деревья, и почти с каждого свисала «тарзанка», но в целом окружающий пейзаж все еще выглядел на редкость живописно. Там, как говорила мне Синди, ее родители в середине пятидесятых купили летний дом – Сахарный домик, как они называли его между собой, – чтобы проводить там отпуска или выходные. Вскоре я его увидел. К дому вел прорытый вручную короткий канал, заканчивавшийся небольшим причалом. Канал был совсем узким – всего лишь втрое шире «Хакера», но выглядел достаточно глубоким. Тем не менее я заглушил двигатель и, сняв с борта весло, промерил им глубину. Только убедившись, что «хакеру» ничто не грозит, я отважился подойти к причалу.

Берег в этом месте был невысок, поэтому, даже не выходя из катера, я разглядел в окне Сахарного домика Синди – она стояла, склонившись над раковиной. Энни что-то делала в тени у задней двери коттеджа – ее я заметил раньше.

С первого взгляда я понял, как сильно она изменилась. Девочка, которую я встретил в городе, выглядела теперь еще более хрупкой и болезненной – и куда менее жизнерадостной. Передвигалась она короткими неуверенными шажками, бережно держа на отлете левую руку в неуклюжем лубке, который казался огромным, хотя и был совершенно нормального размера. На голове у Энни была старая бейсболка, козырек которой скрывал половину лица. Надувной спасательный жилет ядовито-оранжевого цвета делал ее похожей на поплавок или буй.

Я привязал катер к какой-то торчащей из воды палке, и Энни, увидев меня, помахала рукой, приглашая подойти ближе. Пока я поднимался к дому по некрашеным, потемневшим от времени деревянным ступеням, девочка достала носовой платок; прижав его к губам, она несколько раз негромко кашлянула и улыбнулась. Взглянув на нее вблизи, я еще раз убедился, что Энни действительно выглядит так, как свойственно тяжело больным детям. Казалось, один неосторожный толчок, и она сломается, треснет, как яичная скорлупа. Эта бледность, робость в движениях, а главное – отсутствие блеска в глазах проистекали от неуверенности в будущем, от сознания того, что жизнь вовсе не бесконечна. Подобное я видел, наверное, тысячу раз. И точно такие же признаки я наблюдал в свое время у Эммы. В дни, когда ее самочувствие было особенно скверным или вовсе отвратительным, она пыталась подбодрить меня, цитируя «Книгу притчей Соломоновых». «Веселое сердце благотворно, как врачевание, а унылый дух сушит кости»[45], – говорила она, воздевая вверх палец и слегка вздергивая подбородок, что обычно вызывало у нее приступ кашля.

Энни определенно нуждалась в «благотворном врачевании».

Подойдя к девочке вплотную, я увидел рядом какую-то коробку или ящик около двух квадратных футов в основании и примерно двух с половиной футов в высоту. Сколоченный из обрезков реек и досок, он был несколько кривобок и опирался на четыре грубые ножки, благодаря которым днище немного приподнималось над землей. Стенки его были обиты мелкой металлической сеткой, и только верхние шесть дюймов были затянуты гладким и плотным нейлоном. Никакой крышки у ящика не было.

Почувствовал я и запах. От ящика неприятно пахло какой-то гнилью. Заглянув в него, я увидел три или четыре недоеденных картофельных ломтика, кусочки нарезанных овощей – и как минимум десять тысяч сверчков, которые ползали по железной сетке, сидели на полу, на стенках или друг на друге.

– Это мой сверчковый садок, – шепотом сообщила Энни.

Я кивнул, не в силах оторвать глаз от насекомых, которые кишели на дне ящика.