Когда поют сверчки - Чарльз Мартин

Чарли улыбнулся и выбрался из машины. Придерживая рукой дверцу, он наконец сказал то, что собирался сказать на протяжении вечера.

– До Четвертого июля осталось всего несколько дней.

– Я знаю, – ответил я негромко.

– Ну и как? Ты уже набрался храбрости?

– Я над этим работаю.

– Сколько лет-то прошло?

– Ты знаешь не хуже меня.

Чарли кивнул и повернулся к озеру, словно мог его видеть. Достав из заднего кармана джинсов складную тросточку, он резко встряхнул ее, раскрывая, и постучал по крылу «Субурбана».

– Письма предназначены для того, чтобы их читали, дружище. Потому-то люди их пишут.

– Я в курсе. – Опустив взгляд, я уставился на коленки.

Чарли улыбнулся.

– Или ты ждешь, пока я его прочитаю и расскажу тебе, что там говорится?

Я взялся за рычаг коробки передач, переключая его на «ход».

– Мне кажется, Джорджия оставила тебе свежий подарочек прямо перед входной дверью. Смотри не вляпайся.

Чарли чуть задрал голову, принюхался и, еще раз улыбнувшись, зашагал прочь. Больше он ничего не сказал, но в этом не было необходимости. Его вопросы говорили сами за себя.

Выехав с подъездной дорожки на шоссе, я повернул в сторону, противоположную моему дому. Несколько минут спустя я был уже на больничной парковке, которую освещала одна-единственная желтоватая лампочка. Припарковавшись подальше от нее и выйдя из машины, я сразу увидел уборщика, который выкручивал возле боковой двери мокрую половую тряпку. Выждав, пока он закончит, я быстрым шагом двинулся к двери и успел войти до того, как она захлопнулась.

Больница – любая больница – место достаточно оживленное, поэтому там сравнительно легко оставаться незамеченным, нужно только притвориться, будто торопишься куда-то по важному делу. Если озираться по сторонам и мешкать возле каждой двери, тебя мгновенно вычислят и остановят.

Проходя мимо пустой комнаты отдыха для персонала, я пошарил за дверью и нащупал висящий на крючке белый халат. Надев его, я обнаружил в кармане свернутый кольцом стетоскоп. Повесив его на шею, я зашел в туалет и мокрой расческой тщательно зачесал назад волосы, снова вышел в коридор и уверенной, но не слишком быстрой походкой зашагал к палате Энни. Мне хотелось выглядеть по-деловому, но и суетиться тоже не следовало: я же был «на работе», а раз так, чрезмерное напряжение и торопливость могли броситься кому-то в глаза и все испортить.

На ходу я извлек из прозрачного ящика на стене медкарту Энни и продолжал шагать по коридору с таким видом, словно меня как раз и послали забрать последние назначения. Проходя мимо сестринского поста, я неразборчиво пробурчал пару слов, которые могли сойти за приветствие, свернул за угол и юркнул в другой туалет. Запершись в кабинке, я извлек карту из пластикового конверта и быстро ее пролистал. Через три минуты я знал все, что мне было необходимо. Вернув карту Энни в ящик, тем же путем я незаметно покинул больницу.

Вернувшись домой, я первым делом отправился в кладовую и достал оттуда старый футляр для теодолита. Когда я был маленьким, мы с Эммой нашли его на чердаке – пустой пыльный ящик с длинным, потрескавшимся от старости кожаным ремнем для переноски. На деревянной крышке – на крошечном металлическом медальоне – было выгравировано: «Ок. 1907». Несмотря на почтенный возраст, футляр оставался в значительной степени пылевлагонепроницаемым, и в нем было достаточно места, чтобы хранить там вещи, которыми я дорожил. Например, книги.

Сейчас я достал из ящика письмо Эммы и, крепко прижимая его к груди, пошел на причал. Там я остановился, поднес конверт к самому носу, глубоко вдохнул и, крепко зажмурив глаза, солгал себе, наверное, уже в стотысячный раз.

Открыв глаза, я обнаружил, что все еще в белом врачебном халате.