Истерли Холл - Маргарет Грэм

– Эви, я вам понадобилась? – произнесла она. – Что-то срочное?

Теперь, оказавшись на месте, Эви уже не думала, как начать. Она выпалила:

– Вы должны мне шляпу. Но она мне не нужна, у меня есть другая. – Она помахала своей шляпой. – Я была там, понимаете, была на собрании. Не одна Грейс спасла вас, я тоже участвовала.

Леди Вероника вытянула вперед руку, как будто хотела остановить на бегу лошадь.

– Я знаю, конечно, я знаю. Я же не дурочка. Леди Маргарет тоже узнала вас, когда она услышала ваш голос. Мне часто хотелось поделиться с вами своими соображениями по поводу методов, выбранных Панкхерстами, но все это очень сложно, правда же? Ни вы, ни я не должны туда ходить. Бог знает, что подумает капитан Уильямс. Молчать, Ягодка.

Леди Вероника протянула собаке еще одно печенье. Эви хотела было заговорить, но леди Вероника продолжала свои рассуждения:

– Ваша шляпа у меня, она напоминает мне всякий раз, когда я ее вижу, о самом важном. Мы должны иметь право голоса, просто должны, правда?

К черту право голоса, хотелось крикнуть Эви. Вместо этого она сказала:

– Я просто должна сохранить работу, и только вы можете мне помочь. Дело в том, что я – Форбс, а не Энстон. Это стало известно Роджеру, и я знаю, что он расскажет об этом вашему брату. Тогда меня уволят. Если вы мне не поможете, я расскажу вашему отцу о том, что вы суфражистка, и леди Брамптон, и капитану Уильямсу.

Теперь стыд будет преследовать ее до конца ее дней, она знала это. Деревья клонились под ветром, становилось все холоднее. Эви почувствовала, что дрожит, и взглянула на шляпу, висевшую у нее на руке.

Собаки прыгали поочередно, то на леди Веронику, то на нее. Ну вот, уже потек нос. Эви достала носовой платок и высморкалась. Молчание продолжалось. Эви наконец заставила себя посмотреть в глаза своей хозяйке. Леди Вероника побледнела, стиснув руки перед собой. Затем она произнесла:

– Я помогла бы в любом случае, Эви. Вам не нужно меня шантажировать.

И тогда впервые за долгое-долгое время Эви заплакала. Слишком сильное напряжение скопилось у нее в душе, и слезы текли ручьем и не останавливались, как не останавливались извинения, и она повторяла и повторяла их, и ей хотелось от стыда зарыться в землю и никогда больше не подниматься. Леди Вероника протянула руку в перчатке и вытерла Эви щеки.

– Дорогая, все мы делаем, что должны делать. А теперь я хочу знать, что произошло, раз вы пришли ко мне с этим.

Нет, никогда Эви не забудет прикосновения этой женщины, слов утешения, прозвучавшие в эту минуту, потому что по правилам эти получают письмо на подносе, не из рук. Она должна собраться, просто должна. Время идет.

И Эви рассказала леди Веронике о нападении Роджера, о беременности Милли и о секрете Эви, который был раскрыт.

– Она долго молчала. Могла бы уже давно все рассказать, но не делала этого, – закончила Эви свой рассказ.

Леди Вероника кивнула.

– Что ж, Эви, мы вас знаем как Энстон, и пусть оно так и будет. Я поговорю с Роджером, как только вернусь в дом. Как вы думаете, у нас есть чем пригрозить ему? Может быть, он ворует вино из погреба или еще что-нибудь крадет? Беременность девушки для него не представляет угрозы, он это знает. В этих делах всегда виновата женщина.

Они обменялись взглядом, и в глазах у каждой была горечь.

Эви покачала головой.

– Не знаю.

Безнадежно все это.

Леди Вероника окликнула собак.

– Возвращайтесь и помогите миссис Мур. Мы не можем допустить, чтобы вы ушли, потому что и мистер Оберон, и я знаем, что без вас она не справится. Но лучше, если это останется между нами, как вы думаете?

Леди Вероника надела на собак поводки и быстро пошла в сторону дома.

– Спасибо, – крикнула Эви.

Молодая женщина махнула рукой, не оборачиваясь.

– Мы обо всем забудем, Эви, а шляпа теперь принадлежит мне навечно. Это принимается?

Действительно, как же иначе…

Леди Вероника нашла Роджера в гардеробной Оберона. Камердинер занимался чисткой смокинга. Она тихонько проскользнула в комнату, закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной. Этот субъект был ей крайне неприятен. Он напоминал ей гадюку. Свое положение в доме он использовал, чтобы принудить глупеньких молодых девушек повиновению, и разрушал их жизнь. Все это знали, но все шло по-прежнему. Пора положить этому конец.

Она начала без всяких предисловий:

– Роджер, до моего сведения довели тот факт, что вы воруете вино из погреба лорда Брамптона.

У нее не было никаких доказательств, вполне возможно, что это неправда, но это не имеет значения, когда хозяйка обвиняет слугу.

Роджер обернулся, узкое лицо окаменело, щетка выпала из его руки.

– Это ложь.

Она стояла выпрямившись. В этом человеке угадывалась жестокость. Она достаточно времени провела с отцом, чтобы распознать ее признаки. И, изобразив на лице самое презрительное выражение, на какое могла быть способна ее мачеха, она произнесла без малейшего колебания или неуверенности:

– Я ничего не буду предпринимать, при условии что вы держите при себе те сведения касательно имени помощницы поварихи, которые вы недавно получили. Я не собираюсь обходиться без нее, и после свадьбы хозяйкой в этом доме буду я, поскольку это будет наш дом. Мы не можем обойтись без ее кулинарного искусства, но мы с легкостью обойдемся без камердинера. Вас легко можно заменить. Не забывайте, что мой отец уже имел повод быть вами недовольным в связи с неудачей с домами Фроггетта. Одно слово, Роджер, только лишь одно слово, и вы никогда не будете работать ни здесь, ни где-нибудь еще.

Эмоции на узком толстогубом лице сменяли друг друга с невероятной быстротой. Страх, злость, ярость и снова страх. Наконец на лице его проступило выражение подчинения. И ненависть. Что ж, взаимно.

Она вышла из гардеробной, не сказав ни слова. К власти легко привыкаешь, и это опасно. Властью нельзя злоупотреблять. Одним словом можно разрушить чужую жизнь. Рассказать ли Оберону? Ему следовало бы знать, но нужно ли?