Свободная ладья - Гамаюнов Игорь

Однажды, оказавшись у них в гостях, Семён пережил первые в своей жизни минуты острого унижения, обнаружив, что не знает, как нужно сидеть за столом рядом с такими людьми, пить чай, разговаривать. Зато потом, вспоминая, он с особым удовольствием останавливал свою память на мелких свидетельствах материального упадка Вельегорских – старой мебели, треснувшей чашке, блёклой шали, в которую куталась мать Евгения, смотревшая на Семёна с жалостливым любопытством.

Афанасьевы жили проще, но увереннее: у них был в селе Глотовка богатый дед Капитон Астафьевич, в чине старосты, а у того – большой бревенчатый дом с каменным низом, отара овец, конюшня и две коровы. Старший сын Капитона Матвей, обстоятельный и многодетный, обитавший в Саратове в съёмной пятикомнатной квартире, упорно шёл по церковной дороге. Младший, Михаил, служил в Петербурге, в лейб-гвардии, выбрав военную карьеру, хотя потом, спустя годы (от судьбы не уйдёшь!), тоже стал священнослужителем.

Случилось так, что Евгений Вельегорский однажды тоже побывал у Афанасьевых. Было это в 19-м, уже ползла по России Гражданская война. Матвей Капитонович, к тому времени рукоположенный, служил недалеко – ему дали приход в селе Красном. С Михаилом же связь прервалась – из Петрограда письма не доходили. Семён гостил у деда, когда через Глотовку шли белогвардейские части.

Худой, покрытый загаром и пылью Евгений, перетянутый щеголеватой портупеей, нашёл Семёна – был возбуждён, безостановочно говорил: «Россия не простит бездействия, надежда только на таких, как мы…» Звал с собой. Убеждал. А вечером, после его ухода в часть, расположившуюся на горе, у церкви, коварный дед Капитон зазвал внука в чулан, чтобы будто бы вместе вытащить оттуда старый сундук, и запер Семёна там. Знал Семён – засов в чулане хлипкий, можно сломать, но за ночь горячка его прошла. Слова деда о том, что, мол, нечего лезть в эту дворянскую свару, класть за них голову, поколебали его решимость.

Но более всего его охладила мысль: в белогвардейской части, которой командовал отец Евгения, он, Семён, поневоле стал бы тенью своего бывшего одноклассника. А чьей-либо тенью Семён становиться не хотел, потому и засов на чуланной двери к утру оказался цел.

…И вот теперь из той бывшей жизни, уходящей с каждым днём в темь небытия, возник двойник Евгения – Александр Бессонов. Те же худощавость и подтянутость, книжные обороты в правильно звучащей речи и плохо скрытая снисходительность к непросвещённому окружению.

Ненавистнее же всего для Семёна Матвеевича было бессоновское бесстрашие, так привлекавшее мальчишек. Не понимали они, что черта эта – от незнания жизни, от неумения предвидеть движение обстоятельств, а значит, и противостоять им. Да ведь поэтому Вельегорские и проиграли, что жили в иллюзорном мире своих ветшающих гостиных. Поэтому и не удержали власть, отдав её демагогам, подрубившим под корень русскую жизнь.

Да, конечно, вот что щемит душу – приезд брата! Спросит ведь, где же, Семён, на самом деле твой дом? Если здесь, в Бессарабии, то почему не берёшь ссуду, как все, и не строишься, а живёшь под чужой крышей? Если там, в Саратове, то почему не возвращаешься? Там, в сёлах, тоже не хватает учителей.

Что сказать брату? Что стены надо поднимать на фундаменте, а его-то и нет?! Ведь на самом деле всё зыбко – жена временами как чужая, сын смотрит прокурором, готов вот-вот вынести приговор. Нет, вначале дом в душе своей нужно выстроить, а потом за лопату да мастерок браться. Вначале – в душе.

Но – как?

14 Голос ручья

Упрямство Бессонова обсуждало всё село: человека с учительской должности вот-вот выгонят, а он, назло начальству, по выходным лодку с ребятнёй чинит. Причём у всех на виду – во дворе охотника Плугаря, недалеко от пристани.

Кому-то это всё казалось нарочитым. Кто-то его оправдывал:

– Ну не может он жить иначе. И – пусть. Вреда никакого.

– Как знать, – многозначительно вздыхали осуждавшие. – К нему вон и девчонки в хатку заглядывают. А одну, дочку Гнатюка – Ленку, так приворожил, что она открыто по нему сохнет. Нет, добром это не кончится.

Между тем май был на исходе. Иссякал, становясь всё глуше, ночной лягушиный стрёкот в днестровских плавнях. Отцветали сады. Густой сиреневый дурман вползал в открытые окна школы, кружил юные головы. Зиявший чернотой овраг захлестнуло зелёное половодье кустарника, оплетающего крутые склоны. Овраг теперь звенел беспорядочными птичьими голосами, заглушавшими голос ручья.

Особо пристрастные осуждатели Бессонова нарочно сворачивали с центральной улицы в переулок, упиравшийся в речную пристань, останавливались у плетёного забора, за которым на широком дворе Плугаря, в тени густолиственной шелковицы, лежала перевёрнутая вверх килем облупленная шлюпка. Наблюдали, как Плугарь с Бессоновым шпаклюют её, вбивая в пазы толстую бечеву деревянной лопаточкой, а мальчишки толкутся рядом – распутывают верёвочные мотки, о чём-то громко споря.

Как-то у забора замедлил уверенный шаг грузный человек в костюме, потёртой фетровой шляпе и роговых очках.

– Бунэ зиуа! Че май фачец?[13]О, я вижу, скоро в поход?!

Это был заведующий райотделом образования Занделов, загнанный в тупик ситуацией, сложившейся вокруг Бессонова.

– Бунэ зиуа, Василий Прокопич, – откликнулся Плугарь. – Перед походом её ещё смолить надо.

– И много у вас таких, как эти, флэкэй войошь, Александр Алексеевич? – кивнул в сторону мальчишек Занделов, медоточиво улыбаясь.

– Таких боевых парней у нас хватает. – Бессонов прервался, отложив молоток и шпаклёвочную лопатку, подошёл к забору. – Но руки всегда нужны. Так что присоединяйтесь!

– А что, это мысль!.. Я тут на досуге, между прочим, вот о чём подумал. – Улыбка на массивном лице Занделова растворилась в деловой сосредоточенности. – Не оформить ли нам вашу «команду» по графе внеклассной работы, назвав всё, что вы затеяли, кружком юных рыболовов и охотников? Чтоб всякие разговоры и телефонные звонки пресечь… Что вы на это скажете?..

– Да то и скажу, чего вы от меня ждёте, – усмехнулся Бессонов. – Хоть горшком назовите, лишь бы не в печь.

– Ну, в печь вы всегда успеете, – опять заулыбался Занделов, – с вашей-то неосмотрительностью… Значит, мы с Александрой Витольдовной так и запишем: кружок. А в конце лета отразим в районной газете ваш педагогический опыт, если, конечно, всё обойдётся без сюрпризов. Обойдётся?

– Это я обещаю. Даже если шлюпка затонет. Все ребята отлично плавают, а из ружья стрелять им ещё рано. Только не обязывайте меня писать планы воспитательной работы – у меня от них изжога.

– Не обяжем, так и быть. Позовёте, когда будете судно на воду спускать?

– Позовём.

– Ну и договорились. Ла реведере![14]

Занделов прикоснулся рукой к шляпе и, кивнув, не торопясь зашагал обратно.