Свободная ладья - Гамаюнов Игорь

– Надо поговорить.

Принёс стул, поставил у стола, сел, пахнув табаком. Седоватый чуб всклокочен, глаза из-под нависших век масляно блестят. Значит, опять в подпитии.

– Ты начитанный парень… Неужели не понимаешь…

Снова – о Мусью. Как же отец его ненавидит!.. Но почему?.. Говорит о том, что Виктор, общаясь с ним, может испортить себе биографию. Время особое, следует быть разборчивым в знакомствах. Вон в Москве собираются судить врачей – даже среди них нашли вредителей. Газеты надо читать, чтобы понять, какая позиция нужна в жизни. Раз пишут о низкопоклонстве перед Западом, значит, надо бороться, а не потакать. А Мусью чуть не всю стенгазету – на французском! Нет, не спорь (Виктор молчал!), это не тренировка в языке, это низкопоклонство. Нельзя выходить за учебные рамки. Есть план урока, следуй ему, не подводи товарищей.

Он говорил, время от времени замолкая. Ждал отклика. Но Витька, как и его мать, когда отец раздражался, каменно молчал. И отец начинал говорить снова. И снова замолкал в надежде на возражение. Но сын преодолеть оцепенение своё не мог, его неподвижность всё больше и больше злила отца. Семён Матвеевич встал, прошёл к комоду, вернулся. Уперев руки в стол, навис над сыном.

– Э-эх, ну почему, скажи, сын, почему не получается у тебя с отцом душевности? – Что-то булькнуло у него в горле, закашлялся. – А знаешь, что за жизнь была у твоего отца?.. Хуже смерти!.. А как с тобой нянькался, помнишь?.. Не помнишь, год тебе был. На велосипеде катал. Когда падали, подхватил, сам грохнулся чуть не до смерти. А мог ты грохнуться – головёнкой о камни, и не было бы сейчас тебя… Понимаешь?..

Нет, не понимал Виктор. Был такой случай, мать рассказывала – отец на велосипеде лихачил, угодив в свежевырытую канаву. Мог бы помедленнее, с ребёнком же ехал. То есть сам виноват, а себе в заслугу ставит, что сыну жизнь спас. А может, жалеет сейчас, что спас? Неужели – жалеет?

– Мусью тебе интереснее, чем отец, да?.. Или глупая мать наболтала обо мне что-то?.. Ну скажи, скажи! Молчишь?

Не дождавшись ответа, он процедил сквозь зубы что-то неразборчивое, откачнулся, взял стул, чтобы поставить его к комоду, но не донес – бросил с грохотом. В коридоре, столкнувшись с матерью, хрипло крикнул:

– Вырастила упрямца, весь в тебя, довольна, да?

Странное чувство владело Виктором – запутался отец, жалко его, невыносимо жалко. Но что-то мешало эту жалость обнаружить. Да и, наверное, не поймёт он, отчего сын вздумал его жалеть. Оскорбится. Ведь жалость, считал Виктор, – это презренное чувство. Вот и писатель Горький объявил всем, что жалость унижает человека. А зачем отцу такое унижение?

Была ночь, когда Витька, накинув стёганку, выскочил перед сном во двор. Сбегал за угол дома, к огороду, где торчало дощатое строеньице с кривой, висящей на одной петле, дверцей. Возвращаясь, прислушался: как же звонко лопаются под ногами схваченные морозцем лужицы! Взглянул вверх: небо усыпано живыми, близко мерцающими звёздами – так и кажется, будто они шевелятся. И такая тишина вокруг! Даже собаки не перебрёхиваются – небом, что ли, залюбовались? «В небесах торжественно и чудно, – вспомнились Витьке лермонтовские строчки. – Спит земля в сиянье голубом…» «Как хорошо, как просторно там, в небе, и как гадко здесь, на земле, – подумал Витька. – Улететь бы туда, вверх, к звёздам…»

Засыпая, он повторял про себя: «Улететь бы… К звёздочке печальной… На душе земных печалей сор…» И вдруг понял – это стихи. Сон прошёл. Он осторожно сполз с койки, нашарил фонарик, включил. Свет был слабенький, батарейка садилась, но ему хватило: развернув «Дневник пионера…», записал карандашом:

12 марта 1953 года. Стихи

Звёздочка грустит на небосводе,

На душе земных печалей сор.

Был бы я крылатым,

Был бы на свободе,

Взвился бы в бездонность и простор.

Я летел бы к звёздочке печальной…

Тут он запнулся, но фонарик стал тускнеть, поторапливая. И Витька успел добавить еще одну строчку:

Вслед бы шелестели камыши...

Фонарик погас, да и следующая строка не вытанцовывалась. Отложив «Дневник…», Витька улегся и, засыпая, подумал: «А ведь стихи получились какие-то упадочные…» Так о них, наверное, сказала бы Нина Николаевна, покритиковавшая однажды Сергея Есенина: «Упадочные стихи слабого человека». Хотя верить ей теперь он уже не мог, но допускал, что тут она, может быть, была права.

Он, Виктор, больше всего на свете боялся упрёков в слабости. Потому что хотел стать сильным.