Свободная ладья - Гамаюнов Игорь

Возможно, всё бы обошлось (Александра Витольдовна была почти уверена), если бы райотдел образования не прислал положенного в такой ситуации наблюдателя – инспектора Клавдию Мунтяну. Массивная женщина в серой жакетке, она индифферентно восседала возле директорского стола, явно скучая, глядя в окно на ветку вяза с развернувшейся свежей листвой, но, услышав ядовитую реплику Бессонова, тяжело заворочалась на скрипучем стуле:

– То есть как это «дичь»? Зачем вы бросаетесь словами? Вы бы подумали, прежде чем… Классовый подход – это установка, а вы… Да как можно?

Обида перехватывала ей дыхание, и, пытаясь смягчить ситуацию, Прокофьева с привычной холодноватой иронией вмешалась, обращаясь к Бессонову:

– Вы так пошутили, наверное. Признайтесь, шутка далека от остроумия.

Но прицельный взгляд Бессонова говорил о том, что никаких компромиссов он сейчас не примет.

– Шуткой я бы назвал совет кишинёвского методиста. Надо быть сумасшедшим, чтобы всерьёз говорить на эту тему.

Всколыхнулась тучная Мунтяну, что-то писавшая в блокнот. И только тут Прокофьева разуверилась в благополучном исходе.

– Я думаю, – заговорил Афанасьев-старший, оторвав от своих разложенных на столе бумаг беспокойный взгляд, – Бессонов актёрствует, делая вид, что не понимает, о чём речь. И нечего нам сейчас прорабатывать азбучные истины о классовом подходе. Обсудить надо нездоровую погоню Бессонова за дешёвым авторитетом у доверчивых детей. У тех, которых он собирает зачем-то в своей хатке.

– И тем самым, – обрадованно поддержала его Нина Николаевна, – наносит невосполнимый ущерб авторитету школы.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Мунтяну.

– Ну как же! Неизвестно ведь, о чём они там говорят.

– Да о чём они там могут говорить?! – не выдержав, вмешался улыбчивый математик Григорий Михайлович, никогда не расстававшийся с маской непоколебимого простодушия. – Ну о рыбалке да об охоте. И потом, всем известно, что не Бессонов их у себя собирает, а они сами к нему идут.

– Значит, надо запретить, – подвёл черту Афанасьев.

– Так что же вы не запретите своему сыну? – поинтересовался обычно молчавший на педсоветах пожилой химик Порфирий Никитович, имевший обыкновение тереть ладонью розовую лысину в минуту острого беспокойства.

– Какому сыну? О ком вы? – не сразу поняла инспектор Мунтяну. И, догадавшись, победно уточнила: – То есть Бессонов ко всему прочему ещё и отрывает сына от семьи коллеги-педагога? И вы, Семён Матвеевич, такое терпите?..

…Конечно, Александра Витольдовна упустила момент, когда надо было вмешаться. Нет, не сейчас. До педсовета. Знала ведь о своей способности неспешными жестами и лекторским голосом умиротворять страсти. Не предусмотрела.

И вот – финал: реплика Клавдии Петровны подняла рослую фигуру Бессонова со своего места. Его острый профиль был сейчас похож на занесённый топор, зависший на мгновение, перед тем как рухнуть. Молча собрав со стола тетради, блокнот, карандаш, он сложил всё в портфель. Щёлкнул замками. Пошёл к дверям. И, только сняв с вешалки куртку, сказал, повернувшись:

– Не могу участвовать в этой гнусной комедии.

Тишина была в учительской. Слышен лишь скрип стула, на котором недоумённо колыхалась сердитая Мунтяну, конспектировавшая сказанное. Захлопнув наконец блокнот, она произнесла:

– Я доложу… Я считаю, это вне всяких рамок… Это же вредительство какое-то!..

Разошлись все быстро и молча. Все, кроме Прокофьевой.

…Она медлила, перебирая на столе бумаги. Наконец собралась. Вышла на крыльцо.

День клонился к вечеру. Облака над днестровской поймой светились округлённо-белыми гребнями, отражаясь в озёрных зеркалах и речных излуках. Плавневые леса и камышовые чащи, окутанные сиреневой дымкой, такой нежной, такой манящей, жили своей сложной весенней жизнью. Там (казалось Александре Витольдовне) дышалось легко и свободно.

Ах как хотелось уйти туда! И – раствориться в зелёном омуте поймы. Спрятаться ото всех. Хотя бы на миг!

9 «Ведь он же не человек…»

Из дневника пионера шестого класса Виктора Афанасьева:

…Отец пришел из чайной, после педсовета. От него пахло вином. Он сказал, что Бессонову – конец. И – засмеялся. И еще сказал: «Из-за таких дворянчиков Россия погибла». Почему погибла, я не понял. Ведь наоборот, стала Советским Союзом, самой лучшей страной в мире. Спросил его об этом, но он сморщился: «Ты со своими пионерскими мозгами всего не поймёшь». У мамы лицо стало белое, она чего-то очень испугалась и закричала: «Прекратите этот разговор!» Мы прекратили, и отец пошёл спать, сильно качаясь. Не сдержал он своего обещания.

А вот Мусью сдержал: позавчера, как и обещал, подарил мне щенка от Ласки. Теперь даже если Мусью куда-то уедет, останется память. Но я не верю, что он уедет. Ведь уже охотник Плугарь нам шлюпку отдал, мы её чинить будем. Неужели Мусью бросит нас в такой момент?

Щенку я придумал имя – Бокс. Чтоб рос сильным, мог дать отпор. Но сейчас он пока слабый, часто скулит. А затихает, когда его берёшь на руки и прижимаешь, тёплого, к себе, чтоб ему стало ещё теплее. Когда он скулит, его очень жалко. И я жалею его. Но моя жалость его совсем не унижает. Ведь он же не человек…

10 У каждого – своё отчаяние

Из дома с аистиным гнездом на крыше, резко хлопнув калиткой, вышла учительница Кожухарь. Будто опаздывала на утренний урок.

Но был поздний вечер. Он вывесил над сельскими улицами и днестровскими плавнями круглую чашу луны. Её свет пролился золотой дорожкой на озёрные зеркала и речные излучины и увяз в камышовой чаще, взбудоражив лягушиный хор.

Торопилась же Лучия Ивановна к райцентровской почте, где вот-вот мог закрыться переговорный пункт. А ей нужно было срочно позвонить, иначе судьба пополам – муж лишится учительской должности. Уже, можно сказать, лишился. Только что соседка, подрабатывающая уборщицей, сказала: ближе к вечеру за дверью кабинета заведующего райотделом образования Занделова чьи-то громкие голоса требовали «отстранить Бессонова». Слова слышались такие: «Конфликтный… Не признаёт авторитетов… Да просто провокатор… Из-за его фокусов и нас с работы погонят…»

Почти бежала по безлюдной улице Кожухарь.

А лунный свет стекал с камышовых и черепичных крыш, тщательно вычерчивая тени домов, ивовых плетней и деревьев. От Днестра, сквозь тростниковые заросли, катился в село беспорядочно звонкий лягушиный стрёкот – вся речная пойма с её старицами и протоками пела множеством страстно вибрирующих голосов. И у каждого был свой зов. И – своё отчаяние.

Зарешечённые окна почты темны, кроме одного. Там, через коридор направо, размещается в сумрачном закутке, освещённом тусклой сороковатткой, переговорный пункт.

– О Боже, успела!

Кожухарь выложила на стойку сумочку, щёлкнула замком, достав записную книжку.