Байки грустного пони - Валерий Зеленогорский

За месяц ничего не случилось. В. продал оргтехнику, напечатал визитные карточки региональным представителям по странам СНГ и стал ждать руководителя центрального офиса. Собрав своих одноклассников в ресторане в Малом зале Дома композиторов, он накрыл им поляну за двадцать американских долларов и купался в лучах славы. Он всех их назначил представителями в разных странах и раздал визитные карточки.

На следующее утро в его офис в Бескудникове, где были только старый диван и лампочка на потолке без абажура, пришла одноклассница — в школе она числилась первой красавицей, и он о ней даже не мечтал. Она пришла, ослепленная роскошью вчерашнего стола, и бросилась к нему в постель, забыв о муже-однокласснике, назначенном В. старшим вице-президентом по России. Одноклассница не хотела вице, а хотела хозяина и получила его. Она хотела в Америку, и В. обещал ей — не хотел расстраивать. Она уехала в свои Химки готовиться к жизни на Пятой авеню. На худой конец она согласилась бы на Малибу.

Приехал представитель центрального офиса, удивившись лимузином «Москвич-2141», но, узнав, что у машины двигатель от «БМВ» 1961 года, успокоился. В «Пенте», где он жил, устроили встречу региональных представителей. Одноклассники еще раз поели заморских деликатесов, получили по ручке для презентаций и разъехались по домам, предварительно сдав В. ручки на хранение в центральном офисе.

Вечером водитель арендованного «Москвича» привез двух девушек, и представитель компании попал в рай всего за двести долларов — сорок долларов получили девушки, а остальное забрали В. с водителем. Девушкам так понравилось в «Пенте», что они провели в ней три дня и денег больше не попросили. Когда американец уезжал, они искренне плакали. Американец тоже плакал, понимая, что такого он не получит нигде и ни за какие деньги. Красной площади он не увидел, но Россию узнал и полюбил.

Фирма по продаже ручек помахала ему ручкой, расходы списали на нестабильность в странах Восточного блока.

В Америку В. больше не поехал — понял, что здесь он быстрее найдет свое место. Он попробовал вступить в Аграрную партию, но колхозники не поверили в чистоту его помыслов и в список на кресло в Думе не включили, хотя он настаивал, что он внук кулака и папа, которого он не знал, как Павлик Морозов, тоже погиб за правое дело.

Он начал ходить в Останкино как на работу и посещать все ток-шоу, проявляя бешеную активность. Его лицо стало мелькать в разных передачах, он из массовки перешел в первые ряды, с ним уже здоровались многие ведущие, он обладал чудесным даром быстро, яростно и жарко говорить по любому поводу и понял, что смысл сказанного не имеет значения — нужна энергия, а горящий взгляд он натренировал дома перед зеркалом.

Слава пришла к нему в ларьке на «Октябрьском поле», где он покупал чипсы. Хозяин ларька узнал его по передаче об изменах: он сказал тогда, что мужчине можно, а женщине — никогда. Женщина из Думы заявила, что это гендерный фашизм. Никто не понял, но у него как у фашиста взяла интервью крупная газета, и он прославился.

Его имя в результате этого недоразумения стали упоминать со словами «так называемый фашист». Маме это не нравилось, но он объяснил ей, что это пиар.

Так он оказался управляемым невидимым пастухом в табуне, скачущем с канала на канал, с одной радиостанции на другую.

Здесь он понял, что в этих людях нет никакой тайны, он может не хуже, чем все эти депутаты и эксперты, — они жевали свое сено и слушали свист направляющего хлыста, главное — не сбиться с ноги и не снимать шоры.

Он начал хорошо питаться на кулинарных шоу и вечеринках, куда его стали приглашать как узнаваемое лицо, научился говорить на камеру и позировать прессе, набрал вес, физический и политический, захотелось поскакать самостоятельно, как в песне, но не под седлом и без узды — узды он не боялся, но ему нравился длинный повод, и он ему представился.

Одно модное радио позвало его вести авторскую программу «Про все на свете».

Он стал работать, нес всякую околесицу, пел, хрюкал, визжал в эфире, четко отрабатывая коммерческую рекламу, и народ стал слушать его, чувствуя: он один из нас, он такой же, но они ошибались — такой же, да не такой.

Он втайне презирал свою аудиторию, считая этих людей быдлом. Едущие по утрам в своих «Фокусах» и «Опелях», они были ему неинтересны, он манипулировал ими, навязывал им новые потребности и кредиты, точки зрения коммерческих структур и политических партий — ну, в общем, работал на свою перспективу, и это ему нравилось.

Со временем он совсем оборзел, несогласные с его оценками люди, звонившие ему в эфир, получали хамские комментарии и просто оскорблялись — не всем это нравилось, но ведущему это придавало силы, и безнаказанность распаляла его. Он когда-то вычитал где-то, что буржуазия любит, когда ее оскорбляют, и считал, что добавляет перца в свою передачу. Он трогал и больших людей, но как-то избирательно: одних очень не любил, а другим полировал булки с большим энтузиазмом, зная, что пастух не дремлет.

Кроме простых слушателей, он стал пинать поверженных львов информационного пространства — без них на эфирной поляне он чувствовал себя вольготно, сравнивать его стало не с кем, а люди быстро забывают былых кумиров, им всегда подавай новенькое и не всегда первой свежести. В. как раз был второй свежести, но пахнул резко: новая мода, новые запахи.

Он чувствовал, что стоит на пороге, когда его ракета зависла на старте в большую политику. Он готовился взлететь в другую галактику и там вершить сверху судьбы цивилизаций, но что-то случилось: он узнал, что ему готовят замену в эфире на блондинку, которая удивляла страну своей милой улыбкой и непроходимой тупостью. Цель дирекции была ясна, он ушел в геополитические дали, надоел всем своим назидательным тоном. Решили, что в его эфире продавать услуги офисной публике лучше с блондинкой: каждый будет чувствовать себя умнее ее, а это греет.

Он узнал об этом под Новый год, с первого января он был свободен, телефон его замолчал, все друзья из разных табунов поскакали дальше.

Тридцать первого декабря он поехал к маме в Зачатьевский, съел свои любимые сырники с изюмом и лег спать, как всегда перед новогодней ночью. Проснулся в три часа ночи и понял, что теперь все будет без него — он проспал свое будущее.