Байки грустного пони - Валерий Зеленогорский

Есть люди, которым не нравятся собственные имена — они им не соответствуют. Многие проститутки называют себя чужими именами, особенно популярны Стелла, Белла и Анжела, — они желают во время работы поставить кармический заслон на свою гуманитарную деятельность. Наш герой принял новое имя, а старое забыл вместе с папой, старой женой и дочерью от первого брака, начал жить с чистого листа.

Он смолоду хотел славы и признания, пытался петь, танцевать и участвовал в общественной жизни, но Бог, кроме тщеславия и хорошей памяти, ничего не дал, Всеволод (дальше В.) прочитал немало книжек, но усвоил немного. Мог при случае процитировать Пушкина, но прославился знанием наизусть Ильфа и Петрова — цитировать «Золотого теленка» было модно у фарцовщиков, толкающихся на Комсомольском и Садовой-Кудринской, и за это ему разрешали иногда кое-что заработать по мелочи.

В МГИМО его не приняли, а он так завидовал замшевому пиджаку политического обозревателя В. Зорина, стоящего на Тайм-сквер и обличающего звериный оскал капитализма. Ему тоже хотелось обличать, но пиджак хотелось больше.

Пришлось податься в технический вуз после очередной неудачной попытки поступить в театральный, где он срезался на басне Крылова про квартет — комиссия поняла басню буквально и приговор ему вынесла: «Идите, юноша, в народное хозяйство, там от вас меньше вреда будет».

Он не поверил и поступил в Большой театр младшим реквизитором, где сразу получил роль: в костюме третьего слуги подавал меч и кубок с отравленным вином во втором акте Марису Лиепе в спектакле «Спартак». Спектакль шесть раз смотрела мама, и в их коммунальной квартире в Зачатьевском переулке его стали звать Артист.

Его выгнали из Большого, когда он тренировал фуэте, надеясь когда-нибудь заменить звезду. Одно фуэте у него получалось, но он потерял равновесие и случайно задел ногой народную артистку, проходившую мимо. Вышел скандал, и его выперли из Большого как диссидента — так он говорил своим знакомым, показывая пальцем наверх.

После эстетической несовместимости с окостеневшим в догмах Большим он поступил в театр-студию на Юго-Западе, где в овощном магазине играли весь мировой репертуар в новой редакции главного режиссера, творческий метод которого состоял в том, что режиссером может быть каждый, и актером тоже. Тут и талант В. пришелся ко двору: он курил с актерами во дворе, но на сцену его не выпускали, он служил администратором и в этой роли был Гамлетом, королем Лиром и царем Федором.

Учеба хлопот ему не доставляла — при его памяти и толстой жопе он успевал и даже получал повышенную стипендию, но славы громкой в институте не имел, там котировались отъявленные комсомольцы, спортсмены. В команду КВН его не взяли из-за интриг: он хотел быть капитаном, а его брали рядовым, но после Большого идти в кордебалет он не мог.

С девушками у него тоже не все ладилось: ему нравились высокие и красивые, с пышной грудью, как Элизабет Тейлор в «Клеопатре», но им до него дела не было. Сколько ночей он видел себя Марком Антонием — не счесть. Он просыпался с мокрыми трусами, видел в зеркале свои пухлые щеки и с грустью плелся в институт, где все девушки были разобраны, даже косые, кривые и горбатые. Мужской вуз, как армия, — в дело шли все, кто мог ходить, дышать и лежать.

Альтернатива была через дорогу — в текстильном институте, где этого добра было пруд пруди. В. сговорился с товарищем, бойким парнем и охотником, у которого в общежитии текстильного были связи. Тот повел В. искать приключений, и они их нашли на обе свои жопы.

На автобусной остановке возле общаги стояла девушка — одна и с хорошими данными. Бойкий товарищ решил показать В. свое мастерство пикапера-соблазнителя в экстремальных ситуациях. Он заговорил с ней, использовав древний прием уболтать модным тогда текстом: «С точки зрения банальной эрудиции…». Не успев закончить свою тираду, он получил удар под зад крепкой ногой молодого человека, увидевшего, что его девушку домогаются два хмыря. Бойкий упал, а В. пробежал стометровку в стиле Борзова, превысив норматив ГТО на целую секунду. Когда они опять встретились с Бойким через десять минут, тот сказал, потирая жопу, пострадавшую от удара нервного воздыхателя: «Бывают проколы, сынок! Да и телка, скажу тебе, какая-то левая, сейчас я покажу тебе свой гарем».

Бойкий был сыном ответственного работника Моссовета, который на незаметной должности помощника решал вопросы, жизненно необходимые населению, не без пользы для своей семьи. Бойкий ездил в институт на «Жигулях», а это в 80-м году было покруче, чем сейчас на «Бентли». У него было удостоверение оперативного комсомольского отряда, и вахтер отдавал ему честь, как работнику органов.

Гарем располагался на третьем этаже, в комнате жили четыре девушки. Элизабет Тейлор не наблюдалось, но одна была похожа на Удовиченко из фильма «Место встречи изменить нельзя». В. решил, что Манька Облигация для него будет в самый раз.

Их встретили тепло, девушки надеялись выйти замуж за москвича и пробовали разные варианты. Они быстро накрыли на стол, «Удовиченко» достала грелку и налила в стаканы виски домашнего изготовления (самогон, закрашенный корицей).

В. не пил алкоголя, но тут решил для смелости перед грехопадением нарушить заповедь и выпил. Разум его померк, и он очнулся на кровати. За окном была глубокая ночь, Бойкого не было, девушки сидели за столом, пили чай и говорили о своих женских делах: обсуждали проблемы месячных и у кого какой член на курсе. В. стало обидно, что его в расчет не берут, но он молчал, надеясь обрести тайное знание о противоположном поле.

Через час, когда все затихло, он ушел, доехал на поливальной машине до дому. Мысли о несовершенстве мира кружились в его пьяной еще голове, но в эту ночь он решил, что когда-нибудь он, как олимпийский Мишка, поднимется в небо и все будут хлопать ему и плакать, что он улетел.

У подъезда его встречала рвущая на голове волосы мама, он на нетвердых ногах вошел в дом и заснул. Мама решила утром отвести его в любимую Третьяковку, чтобы сын, увидев дивные лики женщин Венецианова и Боровиковского, исцелил свою душу. Но он равнодушно прошел мимо них, остановился возле кустодиевских купчих, восхитился их формами и пожалел о вчерашнем.

В конце 90-х он уехал в Америку, купил замшевый пиджак и пошел на Тайм-сквер, встал на место В. Зорина и сказал в воображаемый микрофон воображаемой аудитории: «Вот я и в Америке», — но его никто не услышал.

Он делал бизнес, продавая на улице канцелярские принадлежности и фальшивые ручки «Монблан», но однажды на улице к нему подошел господин и предложил отправить его представителем от настоящего «Монблана» организовать сеть по продаже в СНГ.

Ему купили билет, дали суточные и на гостиницу, он полетел на историческую родину.

Родина в лице бедной мамы и соседа, подрядившегося встретить его в Шереметьеве, чтобы не переплачивать бандитам, приняла бизнесмена в объятия. Он вез факс и ксерокс для своего офиса с тайной надеждой их продать и заработать.

Прожив целый месяц в Москве, он удивлялся, как поднялись его бывшие товарищи по вузу: Бойкий вообще стал крутым, папа внедрил его в пару-тройку совместных предприятий — иноземцы вложили деньги, а папа Бойкого вложил своего сына, как гарантию безбедной старости, на должность вице-президента.