Байки грустного пони - Валерий Зеленогорский

Хариков, как старший инженер несекретного НИИ, интереса для страны не представлял, и давать ему было не обязательно.

К часу ночи игра закончилась, Хариков убедил королеву недолива и обсчета пригласить его к ней домой, она сложила по привычке заработанные продукты и сказала: «Иди на служебный вход».

Хариков побежал, раскатав губы, предвкушая, как он овладеет «мохнатым шмелем» — так он про себя стал ее называть. Он стоял, качаясь, у входа и представлял их ночь как битву моржа и ежа. Ассоциация с моржихой усилилась во время губительного поцелуя в подсобке, который он вырвал у нее перед уходом. Легкая шелковистость ее усов уколола Харикова в самое сердце, он ждал полчаса, вернулся в буфет: замки висели неприступно — она ушла через другой выход.

Хариков не обиделся — он понимал, что ему эта хищница не по зубам. Ей нравились Штирлиц и Михалков, а он ими никогда не будет.

Утром он пришел в буфет, терзаясь предстоящей встречей. За прилавком стояла другая женщина, похожая на сосиски, скользкие и несвежие. Она сообщила ему, что его любовь здесь больше не живет — вернулась на прежнее место.

Хариков поехал на завод, раздал подарки, быстро подписал бумаги и был свободен, как птица, у которой прошлой ночью подрезали крылья, но в пальто этого не было видно.

На автобусной остановке он увидел молодую неброскую женщину — если бы выбирали лицо монголо-татарского воина, она подошла бы без конкурса. Фотографии Чингисхана никто не видел, но, глядя на эту женщину, ее признали бы его дочерью.

Хариков передал деньги за проезд, она повернулась к нему, и он сказал, что она похожа на актрису Сафонову из «Зимней вишни».

Харикову актриса тоже нравилась, фильм он запомнил — в то время у него был служебный роман и он смотрел кино как инструкцию для принятия решения. В фильме ответа не было — герой к Сафоновой не ушел, и Хариков тоже.

Несафонова (далее НФ) улыбнулась — она тоже любила этот фильм, ей нравилась Сафонова. Она знала, что не похожа на нее, но ей было приятно — в свое время она не смогла вырвать чужого мужа из родного гнезда.

В автобусе толпилось много народу, Харикова прижали к НФ так близко, что его нога уперлась в ее круглый зад. Ему стало неловко: вдруг она подумает, что он извращенец? Но она молчала, не пытаясь отодвинуться.

Он загадал, что, если она выйдет с ним на одной остановке, он подойдет. Он стал напряженно смотреть ей в затылок и давать ей мысленные приказы выйти на следующей. Она заерзала и, не оглядываясь, стала пробиваться к выходу. Случилось чудо: Хариков вышел с НФ и оказался в центре города.

Хариков подошел и попросил ее подсказать, где находится дом Марины Цветаевой, в котором поэтесса закончила свои дни. НФ не удивилась: все приезжие интересовались этим. Она согласилась показать, и они разговорились, время у нее было: дети в пионерлагере, дома никто не ждет, кроме кота. Он рассказал, что москвич, здесь в командировке и вечером уезжает. Они шли по городу и болтали, перескакивая с темы на тему, с радостью понимая, что в них звучат одни ноты: так бывает, люди живут параллельно, но любят творог и курицу, слушают одни песни и судьбы их совершают одни и те же круги.

Дом, в котором жила Цветаева, был закрыт, но огорчения не было. «Поход за культурным потрясением надо кончать», — подумал Хариков и предложил пойти в гостиницу пообедать.

НФ смутилась, сказала, что в гостиницу не пойдет по моральным соображениям, но если он хочет, то можно пойти к ней домой выпить чаю. Предложение было принято, и через десять минут они оказались в стандартной «трешке» — такая же была у Харикова в Москве.

Он сразу нашел дорогу в ванную, пописал с удовольствием, близким к оргазму, — во время прогулки он долго терпел, а это напряжение снижало его интеллект и обаяние. Много лет назад одна девушка научила его, что терпеть не надо, и села на темной аллее в первый вечер знакомства, Харикова тогда это потрясло. Она объяснила ему, что отправлять естественные надобности надо естественно, но Хариков до сих пор не научился.

Квартира у НФ ничем не отличалась от его. В то время отличие состояло в том, какой портрет висит на стене: у одних висел С. Есенин с трубкой в резьбе по дереву или в чеканке, в остальных фотография Хемингуэя с бородой. Те, у кого висел Есенин, были за Россию, а те, что с Хемом, — за весь мир.

У НФ висел Хемингуэй, это его обрадовало. В маленькой комнате стояли этажерка с книжками и журналами, торшер и проигрыватель «Аккорд» с пластинкой Тухманова «По волне моей памяти» — сегодняшним детям это ничего не скажет, но тогда это был выбор поколения.

Если к этому набору добавить кассеты Высоцкого и магнитофон «Яуза», то картина станет законченной. НФ сварила кофе из пачки марки «Дружба» — смесь кофейного мусора с цикорием — и включила торшер. Хариков воспринял свет торшера как команду «Вперед», погладил ее по голове, натолкнулся на пульсирующий родничок на темени, какой бывает только у годовалых детей, но потом бесследно зарастает. Это редкое явление у взрослых людей взбудоражило его. НФ, смущенно покраснев, сказала, что это у нее давно и ей не мешает, но если он хочет, она наденет шапочку. Он засмеялся.

Харикова бьющийся пульс на темечке так поразил, что он гладил его не переставая, он перевозбудился, все произошло нежно и естественно, пластинка с песней «Вальс-бостон» крутилась на диске уже десятый раз из-за царапины в последнем куплете. Они лежали на тахте, узенькой и короткой — им хватало места, — без слов и в абсолютной гармонии.

Потом НФ встала и ушла в другую комнату, долго не приходила, слышались какие-то шорохи и звуки падающих предметов. Когда она вошла, он увидел в ее руках бутылку ликера «Вана Таллин». Она несла ее как драгоценный сосуд, и Хариков все сразу понял.

Извлеченная из закромов, припасенная на самый крайний случай, эта бутылка была сильнее всех признаний и слов Данте и Петрарки — тогда в каждом доме была сокровенная бутылка для всего: для больницы, прокурора, на возвращение сына из армии, то есть на День, которого еще не было.

Она открыла этот ликер, налила в крохотные рюмочки и предложила выпить за этот день, за эту ночь, которую она считает драгоценной. Они пили ликер из далекого Таллина, пили скверный кофе «Дружба», в сотый раз пел «Вальс-бостон» еще не депутат Розенбаум, и ничего важнее в этом мире не происходило.

Утром Хариков уехал. Он больше никогда не был в Елабуге, но иногда в его голове из ниоткуда возникает «Вальс-бостон» и горький привкус ликера «Вана Таллин».