Прежде всего любовь - Эмили Гиффин

– Наверное. Я бы не смогла пожертвовать яйцеклетку. А ты? Смог бы стать донором?

– Может быть. Для подруги. Если бы я поверил, что из нее выйдет хорошая мать. Для тебя например, – он поднимает брови и серьезно смотрит на меня.

Я смеюсь. Он нет.

– Ты серьезно? – я чувствую, что у меня что-то трепещется в животе. – Или ты просто хочешь таким способом затащить меня в постель?

Пит поднимает руку в скаутском салюте и говорит:

– Клянусь, что нет. Вообще, я думал, скорее, про шприц. Это разве не так работает?

– Ну, что-то вроде того, – киваю я. – Хотя, наверное, посложнее.

Мы оба пьем чай, и я не понимаю, насколько ему неудобно. Как ни удивительно, мне вполне комфортно.

– А ты бы взял с меня деньги за сперму? – весело спрашиваю я. – Или бесплатно поделился бы?

– Отдал бы со скидкой. Как и любому другу или члену семьи, – парирует он.

Я улыбаюсь и смотрю ему в глаза. Очень темно, я ничего толком не вижу и понимаю вдруг, что не помню, какого они цвета.

– А какого цвета у тебя глаза?

– Ореховые.

– Никогда не понимала, что это значит.

– Ну, это просто красивый способ сказать «карие», – предугадывая длинную серию вопросов, он добавляет. – Что еще ты не узнала после двух свиданий и профиля на сайте знакомств?

– Это не свидание, – говорю я. – Наверное, у меня есть все важные данные. Я знаю твой рост, цвет глаз, профессию. Ты, вроде бы, неплохой парень.

– Я отличный.

– И ты только что спас человеку жизнь. Так что тебя можно назвать героем.

– А то, – гордо улыбается Пит.

– Ты здоров?

– Да. Только у меня есть одна особенность. У меня пульс в состоянии покоя пятьдесят восемь. И давление сто на семьдесят.

Я киваю, хотя не представляю, что он имеет в виду.

– А в семье были заболевания?

– Мой дед умер в шестьдесят четыре от сердечного приступа, но он курил по пачке в день. Бабушки и второй дед до сих пор живы. И одна прабабушка. Средний Запад, знаешь ли.

– У тебя нет ОКР? СДВ? Депрессии?

Он качает головой.

– Плохие черты характера?

Он улыбается.

– Нет. У меня все просто.

– Насколько просто?

– Не слишком просто.

– Какой у тебя айкью?

– Понятия не имею. Но в старших классах я брал все курсы повышенной сложности.

– Напомни, где ты учился?

– В университете Висконсина. Биология. Средний балл – три и шесть.

– Ты спортивный?

– Более-менее. У меня отличный свинг в гольфе. Набираю примерно по восемьдесят баллов за игру. В школе играл в бейсбол и теннис.

– В сборной школы был?

– Думаешь, я стал бы хвастаться членством во втором составе?

Я улыбаюсь.

– У тебя есть чувство ритма? Ты умеешь танцевать?

– И очень круто, – он развязно подмигивает.

Я запоминаю это, хотя развязность наверняка не передается по наследству. Потом забиваю, когда он говорит:

– Шучу. Но танцую я неплохо.

– Ты артистичен? Музыкален?

– Нет. Это для тебя важно?

– Нет, – говорю я, думая и изучая его лицо.

Мои глаза наконец привыкли к темноте. У Пита правильная форма черепа и симметричные черты лица, которые не может испортить даже дурацкая стрижка. Мне нравится цвет его кожи и цвет и текстура волос. И ямочка на подбородке.

– Покажи руки, – прошу я, отставляя кружку в сторону.

Он ставит кружку рядом с моей и показывает мне руки, ладонями вверх. Потом переворачивает их. Руки большие, но не слишком. Вряд ли у моей дочери будут мужские ладони.

– Хорошо, – киваю я.

– Спасибо.

Я прочищаю горло.

– Тогда… если ты правда о чем-то таком думал… может быть, ты поучаствуешь?

Вопрос кажется принципиальным, но я не знаю, какого ответа хочу. Я напоминаю себе, что все пока происходит в теории. Он не предлагает мне свою сперму прямо сейчас.

– Помочь тебе с ребенком?

Я киваю.

– Ты имеешь в виду… платить? – спрашивает он.

– Нет, – отвечаю я как можно тверже и думаю, что, когда дело доходит до денег, все сразу усложняется. – Никаких денег не надо. Ты будешь донором, а не отцом. У тебя не будет родительских прав. Я про эмоциональную сторону.

– Не знаю. Круто, наверное, будет, если я смогу иногда брать его – или ее – поиграть в бейсбол. Ты позволишь?

– Может быть. Это правда довольно мило. Но если я выйду замуж – а я все еще на это надеюсь, – то, думаю, мой муж усыновит ребенка. И тогда…

– Ты захочешь, чтобы я не болтался под ногами?

– Может быть. Ты расстроишься?

– Не знаю. Это же будет твой ребенок. И решать тебе. Я уважаю твои желания, – он явно хочет сказать что-то еще, но замолкает.

– Что? Скажи.

– А если ты захочешь, чтобы я взял ребенка поиграть в бейсбол… а я нет. Ты обидишься?

– Может быть.

Как же торжественно и откровенно мы говорим. Если бы мы были влюблены друг в друга, такого бы никогда не случилось.

– Но вряд ли это произойдет. Думаю, все пойдет как пойдет. Ты будешь донором. Точка.

– Точка, – эхом откликается он.

Мы смотрим друг на друга, еле сдерживая улыбки. Но не улыбаемся.

– Ты правда готов об этом подумать? – спрашиваю я, начиная верить, что он может говорить всерьез. Или, по крайней мере, не обманывать меня с целью залезть ко мне в постель. – Мы же едва знакомы.

– Я знаю тебя лучше, чем тот веган.

– Ну да, – соглашаюсь я.

Пит смотрит мне в глаза.

– Я знаю, что это странно. Но, наверное, я и правда готов.

– Почему? – спрашиваю я. Сердце у меня колотится быстрее, чем обычно. Я задаю ему вопрос из эссе. – Почему ты этого хочешь?

Он мотает головой:

– Не знаю… помочь тебе… Сделать что-то достойное… ну, помимо спасения жизней в ресторанах Бакхеда, конечно.

Мне нравится этот ответ, и я улыбаюсь ему. Он улыбается тоже.

– Еще вопросы остались?

Я думаю секунду и спрашиваю:

– В стаде двенадцать сотен слонов. У некоторых есть розовые и зеленые полосы, некоторые розовые целиком, а некоторые голубые. Треть чисто розовых. Следует ли из этого, что четыреста слонов должны быть чисто голубыми?