Бумажный домик - Франсуаза Малле-Жорис

— Что у тебя за платье, просто прелесть! — восхищается Аллегра. — Ты видела рыжую юбку у Жанны — какой красивый цвет! Что скажешь о персидских ситцах, которые носят в этом году?

Она обращает внимание на наши юбки, пояса, туфли. Она замирает у краешка стола и как завороженная разглядывает фотографии в «Вог», «Элль» или «Мари-Клер».

— Посмотри, какое потрясающее сочетание цветов! И эти карманы полукругом — это что-то новенькое, не правда ли?

— У Аллегры, — говорит Жанна, — в голове одни тряпки. Не знаю, думает ли она когда-нибудь о чем-то другом.

Может, и так, не знаю. Аллегра хочет ребенка, но ее муж Рене против. («Произвести на свет ребенка… такая ответственность… вся политическая конъюнктура… бомба…»)

— Он боится, что шум помешает ему работать, — безмятежно объясняет Аллегра, — но когда ребенок появится, он привыкнет.

И она готовит приданое. Рене обличает раскол левых сил, сделку правых, непоследовательность церкви, ничтожество интеллектуалов, пошлость всех остальных.

— По утрам он пьет у меня теплый лимонный сок, — нежно говорит Аллегра. — Я считаю, что у него больная печень.

Ко мне рвется один сумасшедший автор. У нас в гостях Аллегра. Мы с Жаком держим совет. Если я приму его, не поощрю ли я тем самым его безумие? А если не приму, не уклонюсь ли тем самым от своего долга перед издательством, которое… Мы вспоминаем писателей прошлого, страдавших нервными расстройствами, мы говорим о неврозе как социальном явлении, о бессилии властей и психоаналитиков. Время идет. Долорес в смятении просовывает голову в дверь: «Он мечется, как зверь в клетке. Он грызет ногти. У него все лицо дергается». Над нами нависает тень катастрофы. А в рукописи его что-то есть.

— Ты представляешь себе этого типа в «Лектюр пур тус»?[11]— спрашиваю я малодушно.

— Нельзя решать вопрос о рукописи, думая о «Лектюр пур тус», — отвечает Жак.

— Нет, конечно, но ведь он от нас не отвяжется, придется выслушивать про все его несчастья, он будет звонить нам в полночь, выставит нас на посмешище…

Нам и так хватает хлопот с психически здоровыми авторами. Помню одну мамашу, которая звонила мне в одиннадцать вечера, прерывая мой первый сон, и кричала, что ее сын — гений. Через неделю мне это уже не казалось таким трогательным. От сумасшедших быстро устаешь.

И все же я иду к нему, чтобы отдать себе отчет в размерах катастрофы. В столовой — умиротворенный, улыбающийся, ну настоящий джентльмен — сидит наш «псих» (каждые пятнадцать секунд у него чуть заметно подергивается рот) и слушает щебетание Аллегры, которая устроилась рядом. Мне без всякого труда удается его выпроводить, он спускается по лестнице с рукописью под мышкой и снизу в последний раз машет рукой Аллегре.

— Как, это тот самый? — спрашивает она.

Я знаю, что Жанна, несмотря на всю свою доброту, считает Аллегру глуповатой. Красавицей ее тоже не назовешь, но это не так уж и важно.