Бумажный домик - Франсуаза Малле-Жорис

— Я, может, устроюсь куда-нибудь в контору, хотя сейчас забастовка…

Мы протестуем. К чему такая спешка: за квартиру заплачено вперед, пока мы будем разбирать бумаги, перевозить вещи, пусть она поживет здесь неделю-другую. Она не может прийти в себя от удивления. Нет, она не сомневалась в нас, в нашей доброте (доброта, состоящая в том, что мы не выбрасываем немедленно на улицу старую женщину, которая была нам весьма полезна!), но только ведь так принято…

Откуда у нее эта уверенность, которую не может рассеять наше удивление?

— Но люди не такие уж злые, Мари-Луиза! Не можете же вы всерьез думать…

— О, конечно, я знала, как вы добры, мсье и мадам Жак! Но я думала: так принято, раз я здесь больше не нужна…

Как поколебать это вошедшее у нее в плоть и кровь убеждение, что вполне нормально и естественно, коль скоро ты «не нужна», выбросить тебя, как старый хлам? Как объяснить, что, давая ей на несколько дней приют, мы лишь уважаем ее человеческие права? Все попытки убедить ее бесполезны, она может в конце концов даже почувствовать к нам неприязнь.

В тех случаях, когда слова бессильны, мы и сталкиваемся с настоящей нищетой — нищетой, при которой человек уже не чувствует себя ущербным, нищетой, которая срастается с ним и поглощает его целиком и от которой ему, наверное, не так просто отказаться. Мари-Луиза и не ведает, что у нее могут быть какие-то права! Открыть ей на это глаза было бы бессмысленной жестокостью. Восхищаться ею? Ужасаться? «Жизнь ужасна», — печалился Сезанн. Слова благодарности, похвала консьержки («как это мило с вашей стороны») задевают меня больнее, чем какое-либо откровенное попрание справедливости. Мадам Элен, горькая пьяница, тоже без звука позволила выставить себя за дверь, но ей, как и Франке, «больше нравилось пить».

В каком-то смысле мадам Элен с ее шляпкой набекрень, шумными запоями и лестницей меньше удручает меня, чем серая и работящая Мари-Луиза. В квартале Батиньоль мадам Элен пользовалась даже некоторой популярностью. Она держалась за свое пьянство, как тетушка — за дурной характер: каждая по-своему бросала вызов старости, нищете, несправедливости. Мадам Элен, случалось, пела, тетушка смеялась. Мари-Луиза — никогда.

* * *

Церковь возвела нищету в добродетель, рассуждаю я сама с собой. Но нищета Мари-Луизы — не добродетель, нет.

Я отказываюсь в это верить. Отнять у нее законное право на жизнь — разве в этом смысл заповеди? По-моему, думать так и внушать эту мысль другим — значит смеяться над духом веры в угоду букве.

И все же нищета — добродетель. Церковь проповедует ее в основном беднякам. Это отвратительно. И это справедливо. Лучше добровольно отказаться от того, что и так у вас уже отнято. Бедняк, который отказывается от богатства, отказывается от того, чего у него нет, чего его лишили несправедливо и противоправно, такой бедняк — святой. Церковь обращается к святым, которые еще не пробудились в нашей душе. Она права, и она отвратительна. И мы, которые пользуемся словами — нашим богатством, чтобы провозгласить, что слова — ничто, мы отвратительны, и мы правы.

Вот когда нам хотелось встряхнуть Мари-Луизу, крикнуть ей: «У вас есть права! С вами обошлись несправедливо, с вами и со многими другими!» — мы и были христианами. Но поскольку потом нам пришлось бы стать жестокими, отвратительными, сказать ей: «А теперь во имя Бога, о котором вы ничего не знаете, смиритесь с несправедливостью, которую мы вам открыли», — или другими словами: «Станьте святой или подыхайте», — и поскольку мы сами не вчера родились и не святые, мы не сказали ей ничего.

Церковь говорит это вместо нас, и как же умело она использует, Бог свидетель, этот отвратительный, этот бесчеловечный способ быть правым! И это как плевок в лицо Божие, плевок, за который у нас нет ни сил, ни права нести ответ, ибо мы не святые.