Бумажный домик - Франсуаза Малле-Жорис

Междуцарствие. Долорес устроилась на работу в бар, так для нее выгоднее. Она доканывает там свое и без того никудышное здоровье: вкалывает, не жалея сил (недавно простояла одиннадцать часов не присев) и не жалеет сил на крепкие напитки. Время от времени она с чопорным видом появляется у нас и протягивает, словно вызов на дуэль, кулек с мясом для собаки. Она прекрасно знает, что мы хотели бы ей помочь: терпения нам не занимать, так же как и ей упрямства. И когда теперь она приходит к нам, мы об этом не говорим, что свидетельствует о нашем общем бессилии. «Жизнь», это непосильное бремя, оказалась сильнее нас…

И мне снова, в который раз придется давать объявление в «Фигаро». И снова передо мной вереницей пройдут лица, среди которых я должна за десять минут выбрать ту, что отправится с нами в путь, я чуть не сказала «в плавание». Жак с серьезным видом наставляет меня:

— Не нанимай первую попавшуюся под тем предлогом, что выбирать все равно не умеешь, а у нее симпатичный вид. Попроси рекомендации. Скажи, что подумаешь. Запиши адреса и номера телефонов.

— Да, ты прав.

Но как только начинается смотр (просьба приходить утром, с восьми до двенадцати), я чувствую себя такой униженной, такой угнетенной всем этим! Как, столько людей ищут работу, а я считаю себя вправе решать, дать им ее или нет! Огромным усилием воли я отказываю тщедушному португальцу (я все-таки просила служанку, а не слугу) и более крепкому на вид марокканцу. Для этого мне приходится напустить на себя вид почтенной матери семейства, что явно у меня не выходит. У этого португальца такая огромная семья! А марокканец уверяет, что замечательно готовит! После отказа двум этим претендентам моя энергия иссякает. Выше моих сил отказывать в чем-нибудь людям, которые стремятся произвести на меня хорошее впечатление.

Хорошее впечатление! Да кто я такая, чтобы предъявлять людям подобные требования? И заставлять тех, кто ничем не хуже меня, стирать мое белье и мыть мою посуду? И почему несчастная испанка-неряха с трауром под ногтями и с дырой вместо двух передних зубов должна зависеть от меня и уверять меня своим щербатым ртом, что она все, решительно все умеет делать самым наилучшим образом? Некоторые из них умеют делать все, и это, как правило, самые несчастные, при одном взгляде на них ты понимаешь, что позавчера был сделан последний аборт, а напьются они теперь послезавтра (если получат от тебя «аванс»). Жалкое бахвальство в стоптанных башмаках — так и хочется почтительно поцеловать их в серые щеки. Есть и такие, которые делать ничего не умеют, неотесанные молодые крестьянки с красными ручищами, плащ уже украшен брошкой из «Призюник», этакие невинные воровки, готовые сбежать с первым подвернувшимся военным, перебив за полтора месяца всю посуду. Еще есть мифоманка, которая знавала лучшие дни, спившаяся шестидесятилетняя консьержка, «еще очень крепкая для своих лет», эта фраза надрывает мне сердце. Где взять силы, чтобы сказать «нет» всему этому сборищу людских бед и человеческой несостоятельности?

Жак застает меня на кухне в слезах.

— Ты слишком впечатлительна, — заявляет этот сильный мужчина. — Поручи это дело мне. Поднимись к себе в комнату, я открою дверь.

С чувством огромного облегчения я ухожу, но через час, заинтригованная (внизу царит мертвая тишина), спускаюсь и застаю Жака держащим в объятиях очень старую рыдающую даму.