Барракуда forever - Паскаль Рютер

Субботний вечер. Боулинг в Мелене. Кругом молодежь, пиво льется рекой. Одни пришли сюда, чтобы забыть о том, что в понедельник им некуда идти на работу. Другие — о том, чтобы забыть, что им на нее придется идти. В глазах у всех — отражение шара и дюжины кеглей.

Наполеона приветствовали, хлопая ладонью о его ладонь, кулаком о его кулак. Его заветную дорожку никто не занимал. Он проводил родителей к стойке, где выдавали напрокат ботинки для боулинга.

— Тридцать седьмой и сорок второй? — переспросил парень за стойкой. — Для мадам найдется… А вот для месье… Остался только тридцать девятый…

— Подойдет! — заявил Наполеон. — Вполне подойдет. Лучше, когда они немного маловаты…

Пока родители переобувались, я помогал ему надеть его красивые ботинки.

— Коко, не забудь завязать двойным узлом, — напомнил он.

Потом принялся разогреваться, делая широкие вращения руками.

— На вид совсем нетрудно, — заметил отец, наблюдая за движениями игроков. — А вот ботинки, наоборот, не знаю, но мне кажется, что…

Он передвигался с огромным трудом, расставляя ступни и опираясь на плечо матери.

— Вы уверены, что в таких и нужно играть? — спросила она у деда. — Ему в них больно ходить.

— Говорю вам, нужно, чтобы они были тесноваты, — заверил ее Наполеон. — Наверное, все из-за того, что он привык к квадратным носам… Ладно, пошли. Может, тебе ходунки принести?

— Еще чего! Сейчас увидишь!

И мы увидели.

За два часа отец так и не сбил ни одной кегли, пять раз уронил шар на ногу, три раза заехал им себе в нос. Он хромал, разбегаясь по дорожке; когда он пытался бросить шар, тот словно прилипал к его руке, а когда наконец падал на пол, то несколько раз подскакивал, закатывался в желоб и замирал на месте.

Все это время Наполеон, сидя в кресле, которое я толкал по паркету, изящно и непринужденно бросал свой черный шар. Он поворачивался спиной к дорожке, не дожидаясь, пока шар собьет кегли, а когда слышал их грохот, говорил: “Страйк!” Иногда бросок получался не совсем удачным, и по одному только звуку падающих кеглей он определял, какие из них устояли.

— Надо же, — говорил он. — Одна оказалась зловредной. Та, что в середине.

Мама, сразу отказавшаяся играть, явно получала удовольствие, наблюдая за этим маленьким мирком.

— Ты все-таки постарайся, — наконец сказал отцу Наполеон. — Еще один заход, и все. Надо закончить мастерским броском! Расслабься, ты слишком напряжен.

— Эти твои шуточки с ботинками, знаешь ли… — проворчал отец.

— Говорю тебе, их так и носят. Давай, пусти газ — и дело сделано.

Это элегантное замечание вызвало у окружающих бурю веселья.

— Ладно-ладно, ну что вы…

Дед посмотрел на меня.

— Grandajn batalojn onivenkas lastminute, memoru tion, Bubo. (В великих битвах победу добывают в последние минуты, запомни, малыш.)

Потом я часто размышлял над этими словами с нежностью и грустью.

— Что он сказал? — поинтересовался отец.

— Так, ничего, говорит, у тебя хорошая позиция.

Он разбежался и выбросил руку вперед, но шар не вылетел из его руки, а остался висеть на пальцах, отец полетел вслед за ним, шлепнувшись животом на паркет, и влетел головой в кегли.

— Вот черт, страйк! — спокойно заметил Наполеон. — Стиль, конечно, спорный, но, думаю, что-то в нем есть.

Выбравшись из-под кеглей, отец, пошатываясь, побрел к нам между двумя рядами посмеивающихся и восхищенных игроков: подбородок у него был ободран, пальцы застряли в отверстиях шара. Он искал поддержки у мамы. Она попыталась снять с его руки шар.

— Ничего не получается, — сказала она, — ни туда ни сюда, наверное, пальцы опухли.

— Милая, я больше не могу, честно. На следующий год напомни мне, пожалуйста, забыть про его день рождения.