Московское Время - Юрий Быков

Понарин позвонил в третий раз, но, как и утром, Екатерина Егоровна не появилась.

Калитка, к которой был прикреплен звонок, оказалась не заперта. Пройдя по дорожке к дому, Понарин постучал в дверь, потом ещё. Безмолвие. Неужели старуха его обманула?

Понарин словно отхлебнул горечи. От набежавших мыслей приготовился ещё к глотку, когда за его спиной раздались шаги. Обнадеженный, он порывисто обернулся… и увидел подпоручика Тунцова.

– Меня к вам Екатерина Егоровна послала, – заговорил Алексей. – Просила передать вам альбом.

– А где же она сама?

– В больнице Егоровна, – с неподдельным сожалением ответил подпоручик, – сердце прихватило. После всей этой нашей беготни.

– Да. – Понарин тоже опечалился. – И серьезно прихватило?

Тунцов пожал плечами:

– 93 года всё-таки… Что угодно может случиться.

После тягостной паузы продолжил:

– Так она альбом вам велела передать. Пойдемте.

Понарин шагнул с крыльца.

– Куда вы? – остановил его подпоручик и потянул на себя дверную ручку.

– Егоровна никогда двери не запирает.

Миновав небольшую прихожую, они оказались в просторной, точнее сказать, очень светлой – в два широких окна – комнате. Дощатые крашеные полы, тюлевые занавески, круглый стол под скатертью с бахромой, тяжелый, вишневого цвета комод, шкаф с зеркалом во всю створку – Понарин стоял посреди какого-то заповедного островка, на котором время, выпав из череды свершений, остановилось еще век назад. Таким, наверно, дом достался Кошелевой от ее бабки.

Всё-таки странная она – старуха с пирсингом и в бейсболке, застрявшая в своей молодости. И ведь, похоже, Кошелева вполне счастлива. Смущает только то, что счастье это сродни помрачению. Известно же, как много счастливых людей среди сумасшедших. А, впрочем, почему смущает? Может, во всем этом – глубокий смысл, непознанная мудрость?

– Егоровна сказала, что альбом лежит на верхней полке.

Тунцов открыл дверцы шкафа, поводил рукой в глубине полки и достал пухлый альбом.

На его обложке из темно-красного плюша помещалась цветная фотография какого-то здания с башней, уходящей в голубое небо. Приняв от подпоручика альбом, Понарин понял, что это снимок московского Николаевского вокзала столетней давности. Вдоль крыши двухэтажного здания вытягивалась шеренга коренастых букв, разомкнутая башней: ЛЕНИНГРАДСКИЙ ВОКЗАЛ. Ниже над входом висел кумачовый транспарант, белевший призывом: «За мир во всем мире!» На залитой солнцем привокзальной площади были различимы люди и симпатяги – авто с круглоглазыми мордами и выгнутыми, как у зверя перед прыжком, спинами. Потом Понарин вспомнит, что назывались эти машины «Победами». А тогда он только коротко взглянул на снимок и с замиранием сердца, боясь ошибиться в своем предположении, раскрыл альбом. Да! Там лежали фотографии! А что может быть достовернее фотографий?! Понарин не удержался, пролистал веером альбом, однако лицо Осоргина не промелькнуло. Это, конечно же, ничего не значило. Просто надо было успокоиться, вернуться в гостиницу и с холодной головой засесть за изучение альбома.

Понарин протянул подпоручику руку:

– Спасибо огромное. А как бы мне навестить Екатерину Егоровну?

– Больница у нас одна, на Кленовой улице, палата номер восемнадцать.