Среди овец и козлищ - Джоанна Кэннон

5 июля 1976 года

Сегодня понедельник. Первый настоящий день каникул. Лето перекидывало длинный пыльный мост к сентябрю. Я валялась в постели как могла долго, оттягивая момент, когда можно будет сделать первый шаг.

Я слышала родителей в кухне. Звуки такие знакомые – звяканье посуды, хлопанье дверец шкафчиков и дверей, – и я знала, какой звук за каким последует, как в музыкальном произведении. Положив под голову подушку, слушала, смотрела, как ветерок вздувает занавески, наполняет их воздухом, словно паруса. Тем не менее дождя все нет и не предвидится. Приближение дождя можно уловить по запаху, говорил папа, это как запах моря. Но лежа в постели, я улавливала лишь ароматы овсянки для Ремингтона и бекона – они вплывали в комнату с кухни. Интересно, подумала я, можно ли отвертеться от завтрака, снова заснув, но тут же вспомнила, что мне необходимо найти Бога и миссис Кризи, а без завтрака тут не обойтись.

Мама была сегодня какая-то очень тихая. Молчала, когда я вошла в кухню, молчала все то время, пока я ела рисовые хлопья, молчала, когда я ставила миску в раковину. Но весьма странным казался тот факт, что, несмотря на молчание, она все равно оставалась на кухне самым шумным человеком.

Отец сидел в углу и протирал туфли клочком газеты, мама носилась вокруг буфета и шкафчиков. Время от времени он изрекал нечто вполне тривиальное – наверное, желая проверить, получится ли втянуть кого-то в беседу. Он уже пытался поговорить о погоде, но никто не поддержал тему. Он даже заговорил с Ремингтоном, но тот лишь стучал хвостом по линолеуму и казался смущенным.

– Значит, первый день каникул, – сказал отец.

– М-м-м… – Я подошла к холодильнику, сунулась посмотреть, из чего будет сегодня состоять ленч.

– И как же вы с Тилли собираетесь провести лето?

– Мы ищем Бога, – отозвалась я из глубины холодильника.

– Бога? – удивился он. Я слышала, как трется бумага о кожу. – Ну, тогда вам есть чем заняться.

– Это не так уж трудно, как думаешь. Бог, он повсюду.

– Повсюду? – спросил отец. – Лично я не уверен. Такое впечатление, будто он старательно обходит этот городок стороной.

– Ой, только не начинай, Дерек. – Я посмотрела поверх дверцы холодильника и увидела, как мама протирает полотенцем столовые приборы и запихивает их в выдвинутый ящик. – Я ведь уже объяснила тебе, почему не пойду.

– Да я не об этом. Но раз уж ты упомянула…

Я так и застыла у полки йогуртов с черной смородиной и дюжиной яиц от домашних несушек.

– Мне незачем оправдываться. За всю жизнь успеешь находиться по похоронам, и вовсе не обязательно являться на те, где тебе совсем не хочется быть.

– Просто боюсь, что вообще никто не придет. – Отец перестал чистить туфли и теперь разглядывал их. – Я пойду, если получится сорваться с работы. Два часа дня – конечно, не самое удобное время.

– Мамочка Тощего Брайана там будет, – отозвалась мама.

– О, она ходит на все похороны. Единственное, ради чего готова выйти из дома. – Отец сунул щеточку в коробок с ваксой. – Они с сынком друг друга стоят.

– И вообще я знала Энид не слишком хорошо. – Мама поднесла ладони к лицу, и я услышала, как она глубоко и горестно вздохнула. – Ужасно, что она умерла вот так, в одиночестве, но не думаю, что от моего присутствия на похоронах ей станет легче.

А, та женщина с Тутовой улицы. Я становилась просто отличным детективом.

– Ну, как знаешь, – заключил отец, и мама снова погрузилась в молчание.

– Просто не верится, что миссис Форбс нам соврала, – сказала Тилли.

Я созвала экстренное совещание у себя в спальне. Не идеальный вариант, поскольку Тилли легко отвлекалась, но миссис Мортон поехала навестить могилу мужа, и запас шоколадных печений и прочих вкусностей на ее кухонном столе стал временно недоступен.

Я думала о своих родителях. Они тоже вечно привирали. К примеру, насчет времени, которое требуется, чтобы доехать куда-нибудь, о том, скоро ли мне подадут чай. И хотя мама всегда говорила, что подарки я получаю от них обоих, открывая очередной пакет или коробочку рождественским утром, я видела, что отец удивлен не меньше моего.

– Да эти взрослые вообще врут всю дорогу, – сказала я. – Главное, понять, почему миссис Форбс это сделала.

Я записала дату в блокнот. Я видела, как Тилли поглядывает на куколок на полке у меня над головой. Заметила, как жадно рассматривает она эти забавные фигурки.

– У тебя есть галаго^[25], – сказала она, – и жираф. А у меня – ни того, ни другого.

– Сосредоточься, Тилли.

Глаза пробежали по всей длине полки.

– Даже целых два галаго, – добавила она. – Два! А у меня ни одного.

– Это пара, – пояснила я. – Они подходят друг другу. Их и должно быть двое.

– Вот уж не знала, что их продают парами. Тогда, наверное, их разделить нельзя.

– Тилли, сейчас не об игрушках идет речь. Мы должны выработать план.

– Я знаю, что она говорила неправду, – сказала Тилли.

Ручка моя зависла над бумагой.

– Откуда знаешь?

– Ну, по взгляду было видно. У моей мамы точно такой же взгляд, когда она говорит о папе. Но я-то знаю, эти рождественские открытки якобы от него она сама пишет. Ее почерк.

– Моя мама пишет все рождественские открытки.

– Но ведь это не одно и то же, верно? – заметила Тилли.

– Нет, – ответила я. – Наверное, нет.

Ветер продолжал надувать занавески. Мама весь день то задергивала их, чтобы жара не пробралась в дом, то раздвигала, чтобы выгнать накопившуюся духоту. Я влезла на кровать, обогнула Тилли и раздвинула их еще на дюйм. Тилли обернулась, посмотрела на улицу.

– Что это там делает мистер Кризи? – спросила она.

Джон Кризи стоял посреди улицы и всматривался куда-то в даль.

– Автобуса ждет, – ответила я. – Он останавливается в самом конце улицы в пять минут двенадцатого.

– Тогда почему он не на остановке?

– Ну, он вовсе не собирается в него садиться. Просто смотрит, не выйдет ли из него миссис Кризи. Каждый день ее ждет, – объяснила я.