Дочь любимой женщины - Денис Драгунский

– Почему я должен заботиться о чужих детях? – произнес мой собеседник даже с некоторой презрительной брезгливостью на лице.

Нет, разговор шел отнюдь не о том, что он женился на женщине с детьми и теперь не хочет их кормить-поить-одевать.

Разговор шел совсем о другом. О том, что ему наконец, после стольких лет выжидания, представился случай «нанести ответный удар». Проще говоря, отомстить человеку, который несколько лет назад его даже не то чтобы подвел – опрокинул просто. Я помню эту маленькую катастрофу; ему тогда было очень тяжко.

И вот час настал. Он может сделать так, что его врага выгонят с работы, а на другую вряд ли примут. Во всяком случае, в обозримом будущем.

– Я уже решил. Завтра дам указание, – улыбнулся он. – А послезавтра он полетит вверх тормашками.

Вспомнилось, что «месть – это блюдо, которое нужно есть холодным».

Впрочем, ни о чем особо страшном речь не шла. Просто человека выгонят с очень теплого, денежного и престижного места и не скоро возьмут на такое же. Наверное, у него возникнут трудности с ипотекой, if any. С оплатой дорогой частной школы для детей. С летним отдыхом, с обновками и даже, возможно, с вкусной и недешевой едой, которую они привыкли есть. В общем, его дети вдруг очутятся в семье с материальными проблемами.

Вот это меня, человека сентиментального, чуточку смутило.

– Но его дети-то ни в чем не виноваты! – сказал я и объяснил, что я имею в виду.

Он возмутился и сказал вот ту самую фразу:

– Почему я должен заботиться о чужих детях?

Помолчал и добавил:

– Я читал твой роман «Дело принципа». Длинновато, прости меня, как-то вязко, но там был один важный момент. Там у тебя злой дедушка сжег бандитскую деревню – целиком. Вырезал и сжег. Внучка спрашивает: «Вместе с малыми детьми?» Дедушка отвечает: «Они сами приговорили своих детей». Вот так. Понял?

– Значит, это я тебя подучил? – сказал я.

– Да прекрати. Я шучу. Но если серьезно: что за манеры от своей подлости заслоняться своими же детьми? Женился на красотке, наплодил пупсиков, – мой собеседник распалялся всё сильнее, – наряжает их в красивые шмоточки, возит их на машине в дорогую школу, а я теперь не моги его с работы выгнать? Потому что его пупсикам станет не так комфортно жить? Бред какой-то!

– Ты ему просто мстишь, – сказал я.

– Да, разумеется! – ясно улыбнулся мой собеседник. – Месть является важнейшим социальным регулятором.

* * *

Верно. Месть, повторяю вслед за своим приятелем, – это важнейший социальный инструмент. Жесткая сдержка и необходимый противовес для всех жрецов «ничем не стеснённой свободы поступка».

Но я не спросил своего собеседника о главном. Не задал вопроса, который беспокоил героя знаменитой новеллы Эдгара По.

Тот, кому адресована месть, тот, который завтра полетит со своего денежного и престижного местечка вверх тормашками, а через три месяца будет отчаянно и безуспешно добывать деньги на поддержание прежнего уровня жизни, – он будет знать, за что ему такое несчастье? Он будет понимать, что это ему в ответ на предательство-вредительство двадцатилетней давности? Или будет просто клясть судьбу и искать интриганов среди сослуживцев? Еще найдет, чего доброго!

Мне кажется, что должен знать. Иначе это не месть, а незнамо что. Просто мелкая (ну, или крупная) гадость.

Вот вам рассказ другого моего приятеля.

Чтоб не путаться в косвенной речи – от первого лица.

* * *

«Один человек увел у меня женщину. Жену, хотя мы не были повенчаны-расписаны. Но мы жили вместе уже года полтора, и все это знали, и приходили к нам в гости, и называли нас во множественном числе: пойдемте к таким-то. То есть воспринимали нас как семью.

И вот тут появился он. Мы жили скромно, а он был гораздо богаче нас. Мы были самые обычные люди, а он в свои тридцать был уже весьма известен. Кроме того, он был красив, говорлив, весел, умел производить впечатление. Его к нам привел один мой друг – наверное, чтобы похвастаться своими блестящими знакомствами.

Он сразу, я это заметил, положил глаз на мою жену. Она была не то чтобы очень красива, но мила, молода, изящна. Ах, дружочек, в двадцать шесть мы все такие. Но я не придал его легкому ухажерству никакого значения. Наверное, напрасно.

Потом – как я позже выяснил – он стал ей звонить, добиваться встреч. Она была хорошая женщина, но слабая, наверное. Она не смогла устоять перед этим напором галантности, букетов-ресторанов, перед этой дверцей в красивую жизнь, которую он перед ней приоткрыл. Короче говоря, он ее соблазнил, она ему поддалась, а я, когда узнал обо всем, сказал ей, что она свободна.

Она радостно убежала – так радостно, что я боялся, не закружится ли у нее голова, не споткнется ли она, когда будет бежать к нему, – но через неделю, конечно же, он ее бросил, и она пришла назад. Ко мне.

– Что тебе здесь нужно? – спросил я ее в прихожей (она открыла дверь своим ключом).

– Я пришла домой, – тихо и, казалось, сухо сказала она.

– А, вот оно что… – сказал я. – Ты уверена, что не ошиблась дверью?

Она заплакала и попросила прощения. Сказала что-то насчет беса, который попутал. Слава богу, она не назвала его подлецом. Этого бы я не выдержал.

Да, я ее обнял и поцеловал, и мы даже легли в постель, и, кажется, у нас что-то получилось. Но с трудом. Этот случай был, даже не знаю, как дохлая жаба в очаровательном дачном пруду. Ну представь себе: такой чистенький прудик с прозрачной водой, по бокам цветочки, рядом скамеечка, кирпичная дорожка, чудный мещанский уют, хочется сидеть на скамейке с милой девушкой и шептать ей о любви – а посредине этого пруда плавает громадная дохлая раздувшаяся почерневшая вонючая жаба…

Так что мы все-таки расстались. Не смогли перешагнуть.

Вот. Шли, как ты понимаешь, годы. Смеркалось. Я послеживал за этим человеком. Он красиво старел, он процветал, он женился на красавице на восемнадцать лет моложе, она родила ему ребенка, потом еще одного, вот ему уже пятьдесят, а ей всего тридцать два, красивая пара, счастливая семья…

И вот тут, как в пьесе Лермонтова “Маскарад”, из-за кулис появляется плюгавый лысеющий мститель.