Ожог - Василий Аксенов

сказал Пантелей Маяковскому, сидя на приступочке памятника.

– Как видите, есть нечто общее между нами, ВладимВладимыч. Есть и различие, дружище: вы пели как весну человечества республикусвою, тогда как сонмище моих республик, включая даже Коми АССР, переживаетпозднюю засуху. Однако моя любовь к вам не уменьшается, мой славный, мой милыйдруг, плеснувший краску из стакана и поразивший в далекие времена юного фонШтейнбока своим надменным лицом молодого бунтующего европейца…

Он смотрел снизу на мощные складки широких штанин,отягощенных, по мысли скульптора Кибальникова, дубликатом бесценного груза, идумал о том, что такой вот гранитный тяжелый Маяк всегда казался емунедосягаемо пожилым, перезревшим, набрякшим, да и сейчас вот кажется таким,хотя и запечатлен тридцатисемилетним, то есть моложе, чем он сам, сидящий уподножия Пантелей, стареющий юноша, вечный друг красивого двадцатидвухлетнегоМаяка, плеснувшего краску из стакана.

Дважды уже мимо Пантелея прошли дружинники, трое толстыхработяг в выходных костюмах и с орденами. Несмотря на явную сытость, ониговорили о мясе.

– И что же, мясо там есть? Снабжают?

– Очень капитально. Конечно, свинина. Говядины небывает.

– Некоторые свининой брезгуют, а ведь вкусный сочныйпродукт.

– Татары, те жеребят лопают.

– Жеребятина бывает тоже нежная.

Они беседовали увлеченно, но всякий раз, проходя мимоПантелея, внимательно его оглядывали. Издалека, от метро, на него смотрелмилиционер.

«Боятся, что иностранец, – подумал Пантелей. –Вдруг прикует себя к памятнику и потребует освобождения Буковского. Бывали же вМоскве такие случаи с иностранцами. Ясно, с русскими такого приключиться неможет. Русскому человеку где взять цепи?»

Он вспомнил, как лет десять назад вокруг этого памятникасобиралась толпа и читали стихи, как здесь демонстрировали «смоги» и тот жеБуковский, герой русской молодежи, читал здесь стихи, еще и не думая оВладимирском централе. Нынешним ребятам такие поэтические манифестации кажутсяневероятными. Некоторые полагают, что такое случалось только до революции.

– Который час, не скажете? – спросил дружинник.

Решили, наконец, выяснить – иностранец или наш. Сейчас он импокажет, что в доску свой, несмотря на длинные волосы и замшевые кеды.

– У вас рубля случайно не будет, папаша? – хриплымголосом ответил он вопросом на вопрос. – Душа горит. Из инфекционнойбольницы выписался. Воровать больше не хочу. На тарелку супа хотя бы…

Дружина испустила вздох облегчения – свой парень!

– Греби отсюда, пока цел, – сказал один.

– Есть мнение поддержать товарища, – сказалвторой.

– Зачем снова толкать на стезю преступления? –резонировал третий.

Первый тут же согласился и выскреб из кармана какую-томелочишку.

– Спасибо, ребята, – растроганно сказалПантелей. – Вижу, что фронтовики… чувство локтя… не забуду… верну с лихвой…родине отдам… может, паспорт оставить?

– Иди-иди, друг, – подтолкнули его животом, –опохмелись и спать ложись, не катись по наклонной плоскости.

Пантелей от греха подальше пошел к «Современнику». Подсчиталмелочь – оказалось немало, около восьмидесяти копеек. В самом деле,понадобятся, если есть захочу. В самом деле, спасибо авангарду прогрессивногочеловечества. В самом деле, в нашей стране все-таки не пропадешь: или отпиздяти в тюрягу посадят на пайку, или вот соберут «на суп». Нечего дурака-то валять,я люблю свою зрелую родину!