Ожог - Василий Аксенов

Морозные ели, наползающие друг на дружку. Крылья елок.Несколько звездочек. Безжизненный праздник морозного окна, и лишь наверху возлефорточки желтый живой кружочек, масляный след луны.

– Здравствуй, Толя. А где мама?

Мартин вошел с мороза, весело потер руки, снял пальто, ещераз потер руки, хлопнул Толю по плечу и сел на их уродский жесткий диванчик.Он, видимо, был еще весь в делах, весь в своих хлопотах, рецептах, жалобах,симптомах и потому не заметил, что Толя курит.

Толя курил папиросу «Казбек» и пил сладкий портвейн избольшой темной бутылки. Папиросы и вино он нашел в кухонном ящичке черезнесколько часов после ареста мамы. Теперь сидел за столом и тупо курил первый вжизни табак и тупо пил первое в жизни вино. Никаких ощущений не испытывал, кромесухости во рту. Безразлично, как сорокалетний мизантроп, втягивал и выпускалдым, глотал вино. Тупо глядел на Мартина.

Мартин сидел на диванчике, прямой и улыбающийся. Удивительнобелые и ровные зубы, подумал Толя, мне бы такие. Совершенно американские зубы.Американцы отличаются великолепными зубами. У Ринго Кида точно такие же зубы.

– Так что же? Мама еще не пришла?

– Мамы нет, – спокойно сказал Толя. –Арестована. Мартин не вскрикнул и не вскочил, он только тут же

закрыл лицо руками и горько заплакал.

Толя смотрел на Мартина как бы издалека, как бы иззрительного зала на экран. Смотрел с туповатым удивлением – зрелищеширокоплечего мужчины с крепчайшей лысой головой, рыдающего, как дитя, былоудивительным.

– Бедная, бедная, – еле слышно повторял Мартин, ислезы прямо катились у него между пальцев и даже повисали на венозныхсплетениях кистей.

И вдруг Толя как бы прозрел – все увидел остро и в истинномсвете, понял разницу между своими слезами и мартиновскими. Толя тогда,несколько часов назад, плакал не сам, в нем плакал маленький мокрый зверек, тотмаленький Толик, который хотел быть обыкновенным комсомольцем и учеником, онплакал от страха перед страшными переменами в своей жизни. Мартин плакал сам,плакал по маме.

Толя бросил свой табак и оттолкнул вино. Встал и подошел кМартину.

– Не плачьте, Филипп Егорович, – сказал онстранным хриплым баском. – Я уж все выплакал за двоих.

Мартин услышал и вспомнил про него. Пока он плакал, закрывлицо, он, конечно, не помнил о Толе, он думал о маме. Может быть, он вспоминалкакие-то минуты их любви, печальной и стыдной любви между женской и мужскойзонами, – что может быть печальней и стыдней любви двух зеков? Может быть,вспоминал и минуты счастья – ведь какая же любовь бывает без счастья? Онопустил ладони и вытер лицо рукавом.

– Толька, милый, ничего не бойся, – сказал онсвоим обычным голосом. – Толька, прости меня, но я буду молиться. За мамуи за тебя.

– Ваш алтарь они забрали, – сказал Толя.