Смерть современных героев - Эдуард Лимонов

— Нет, я не был в Беркли в шестьдесят девятом, хотя, разумеется, слышал о том, что там происходит. У меня была семья, Бонни была беременна на шестом месяце, и первой моей заботой на новом месте было найти работу. Приятель представил меня в кооперативный «Нью Адвенчурэрс Букстор» в знаменитом впоследствии Ашбери-Хайтс. Район не был тогда настолько знаменитым, но уже был шумным и ярким. Меня взяли сейлсменом. На мое несчастье, потому что «Нью Адвенчурэрс Букстор» сыграл негативную роль в моей жизни.

— Если вам неприятно вспоминать этот период вашей жизни, вы можете его пропустить, — сказала мисс Ивенс. — Мы ведь договорились: каждый расскажет о себе только то, что хочет рассказать.

— Собственно, ничего трагического со мной не произошло. Та же судьба постигла часть моего поколения. Какую часть, я не знаю, может быть, каждого третьего… В «Нью Адвенчурэрс» продавали не только книги, но и рэкордс. Два этажа: в sous-sol — рэкордс, в цокольном — книги. Нас было шесть сейлсменов, бухгалтер и директор. У них там была теплая, давно сложившаяся компания. Кооперативисты. Вроде коммуны, хотя жили все раздельно. В теплой компании экспериментировали с драгс. В момент моего появления в буксторе они переживали асид-период. Меня, разумеется, радостно приобщили к асид, как к религии. Большинство из них вышли из асид-периода уже через год. Я и еще один парень, норвежец Кнут, как Гамсун, — он очень гордился своим именем, благодаря ему я заинтересовался Гамсуном, — мы застряли в асид-периоде надолго. На чрезмерно длительное время… — Галант помолчал. — Вы не хуже меня знаете, что общество ежедневно делает плохую рекламу драгс. Общество, полиция, государство совместными усилиями романтизируют, дьяволизируют драгс, естественно, преследуя свои утилитарные цели. Ему нужны производители, работники, а драгс отбивают всякую охоту к производству чего бы то ни было. Даже вполне безобидные марихуана и гашиш. Не говоря уже о героине, с ним человек становится настолько самодостаточным, что не нуждается даже в сексе. Наша сверхорганизованная цивилизация боится драгс, потому что они открывают человеку глаза на истинность жизни, на то, что она — ежедневный ПРОЦЕСС, а не цель. И чем глубже ты чувствуешь ежедневно и ежеминутно, тем сильнее ты живешь. Драгс открывают человеку, что цель жизни — сама жизнь… Мне хорошо было на асиде. Живя на Ашбери-Хайтс, я на самом деле чувствовал себя гималайским буддистом, живущим среди скал. Ежедневно встречающимся в тумане с разнообразными богами и драконами. Я разглядывал богов и драконов, в ужасе шарахался от них или же, напротив, тепло и нежно беседовал с ними, вдыхая запахи сожженного сандала… «Bon», как говорят наши друзья, франсэ, когда все кооперативисты в «Нью Адвенчурэрс» вышли из асид-периода, а мы с Кнутом задержались в нем, они нас еще терпели с полгода, хорошие ребята. И лишь через полгода попросили нас уйти, объяснив нам, что невозможно жить сразу в двух измерениях — и на Ашбери-Хайтс, и в Гималаях. Был семидесятый год, хиппи-движение редело, после дела Мэнсона американские папы, напугавшись своих детишек, спешно обратили на них свое репрессивное внимание…

Мисс Ивенс счастливо вздохнула:

— Да, я помню это время… В семидесятом уже началась реакция. В шестьдесят девятом еще была революция. Я как раз записалась на семинар французской истории именно в шестьдесят девятом. Помню, что профессор Карлински, польского происхождения, бритый наголо, говорил нам о Робеспьере. В этот момент вошли в аудиторию члены Революционного Комитета кампуса и стали кричать на нас, называя нас всех контрреволюционерами. «Почему вы не подчинились приказу Революционного Комитета кампуса о прекращении занятий?» — угрожающе обратился к Карлински черный юноша в кожаной куртке. «Молодой человек, — закричал Карлински, — я именно и занимаюсь пропагандой революции. Займите место в аудитории! Вам и вашему комитету полезно будет послушать о событиях Французской революции и судьбе великого революционера Максимильена Робеспьера!» Так представляете, парень не знал, кто такой Робеспьер!

— В «Адвенчурэрс Букстор» все знали, кто такой Робеспьер и кто такой Гамсун. Однако Кнута и меня попросили уйти. И началась для меня жизнь, о которой я предпочитаю не вспоминать. И не потому, что это была плохая жизнь или грустная жизнь, нет, та жизнь была увлекательной, полной монстров и красавиц, но она протекала в другом измерении, не сообщающемся с этим, нашим общим измерением. Когда я пришел в себя а случилось это не скоро, лишь во второй половине семидесятых, — возле меня не оказалось ни Бонни Ренкуист, ни Брайана, ни моей дочери Деборы… Я назвал ее по имени одной из героинь Гамсуна. Я довольно успешно собрал себя воедино. Зацепился за женщину, которая стала поощрять мои литературные стремления. Благодаря ей выбрался из Ашбери-Хайтс. Вместе с нею проделал обратный путь на Ист-Кост и, не заезжая в родной Хадсон, приземлился в Нью-Йорк-Сити. Стал писать… Поэмы, short-stories. Одна story была напечатана в относительно большом литературном журнале. Несколько раз пытался написать роман, но никогда еще не преуспел в этом… Порой мне кажется, что пребывание в другом измерении убило мое воображение. Может быть, при воспоминании об обилии, яркости и резкости чувств в том измерении меня ничто не удивляет в этом измерении, и написанное мной читается куда суше, чем я хочу. Выбрав сюжет и углубившись в процесс письма, на определенной странице я замечаю, что судьба героя мне безразлична и не увлекает меня. Что единственное, что я хотел бы передать в словах, — это впечатления, полученные мною в том измерении. Эти удары чувств, эти всплески мысли… А именно их-то я и не умею передать! Не могу… Короче говоря, перед вами — писатель-неудачник. Или просто неудачник, потому что писателем я так никогда и не стал…