Записки неримского папы - Олег Батлук

Перед миской сидит Артем и меланхолично ковыряется в кошачьей кормушке, выбирая из его «Вискаса» самый жирный кусочек.

* * *

Сидим на кухне. Ужинаем. Появляется Артем. Как всегда, торжественно, словно из-за кулис. Садится на пол. Извлекает откуда-то из-за спины мыльницу. Деловито открывает ее. По-эстетски двумя пальчиками извлекает из нее кусок мыла. Секунду смотрит на него и откусывает здоровенный кусок. Не углядели. Это типа малыш пришел перекусить с нами со своей запрещенкой. Типа наши котлеты с макаронами – это злостный совок, а у него Мишлен, три звезды и все дела. Вот с таким видом он отправлял кусок мыла в рот. Естественно, тут же начал орать. Мы выковыряли деликатес обратно. Компенсировали «ФрутоНяней». Артем морщился. Не каждый день ужинаешь «ФрутоНяней» со вкусом мыла.

Как там в популярной рекламе? Малоежка? А у нас получается – мылоежка. Теперь вот думаю обратиться к производителям известных брендов мыла. Хочу предложить им милого мылоежку для роликов и хештегов. Пора отбивать инвестиции во «Фрутоняню».

* * *

Я уже скучаю, когда Артем на минутку убегает на кухню, чтобы рассыпать сахар или разбить стакан. Видимо, это скоро пройдет. Жаль, если так.

* * *

Артемка растет маленьким Петросяном. Или даже хуже – Дроботенко. Я собрал на футбол сумку. Уже намеревался выйти из дома. На пороге что-то меня дернуло в нее заглянуть. Там оказалась только одна бутса. А я точно помню, что клал две. «Артем, ты не брал мою бутсу?» Стоит хихикает. Все понятно. Лезу под шкаф. У него там штатный схрон. Печеньки, носки мои, перечница и вот теперь бутса. А хихикал мой маленький Дроботенко, видимо, представляя, как я скачу в одной бутсе по полю. Хотя…

Что в одной, что в двух бутсах – один Березуцкий, ни одного мяча я в тот раз не забил. Возможно, Артем не Дроботенко, а Нострадамус. Не хотел, добрая душа, чтобы его колченогий папка позорился. А я и не понял…

* * *

Продать Артема в рекламу большим брендам была так себе идея. Признаю. Мелко! Нужно мыслить масштабнее. Например, Департамент градостроительства Правительства Москвы. Думаю Артема срочно туда на работу пристроить. Они его с руками и ногами оторвут. Сынок чего придумал. Во время сооружения башни из кубиков берет по одному кубику в каждую ручку, заводит обе ручки за спину, там разжимает пальцы, роняет кубики на пол и возвращает руки вперед. Затем протягивает ко мне пустые ладошки и начинает картинно постанывать. Артем! А где же кубики? Отрицательно мотает головой. Нету кубиков, нету? Трагически мычит, хватается за волосы, чуть ли не выдирает их, охает…

Это же гениально! Парню еще и полутора лет не исполнилось, а он уже придумал свою первую коррупционную схему при строительстве. Пусть несколько прямолинейно. Пусть местами сильно переигрывает пацан. Пусть оба кубика из-за него сразу же выкатываются при падении. Но ведь лиха беда начало! Там же его подучат. Бомба!

* * *

Артем любит автобусы. Мы вдвоем подолгу выслеживаем их дома через окно, опираясь на подоконник. Когда автобус проезжает мимо дома по улице под нами, я кричу: «Автобус! Автобус!» Кричу эмоционально, немного переигрывая. Как будто это не «автобус, автобус», а «Бугатти Вейрон, Вейрон». Артем даже начал повторять за мной и кричать: «Абу! Абу!» Я-то знаю, что это всего лишь: «Автобус! Автобус!» А люди часто пугаются. Ведь то, как Артем перевел это слово на свой язык, звучит не очень благозвучно. Похоже на «абанамат» из Довлатова. В сочетании с эмоциональной подачей, в которой малыш мастер, производит впечатление угрозы.

Но сейчас не об этом. Когда у нас как-то гостила теща, мы вчетвером сидели на кухне. Ну, сидели теща, я и жена, а сынок, как всегда, был весь в делах: то мусорный пакет проверит, то об стол снизу головой постучится, то банкой с медом попытается пол вымыть. Вертелся, одним словом, под ногами. И тут я заметил в окно автобус. И по традиции начал громко орать: «Автобус! Автобус!» И еще ручками этак победоносно взмахнул зачем-то. Я стоял при этом спиной к кухне. И вот этой самой спиной чувствую: что-то не так. Осторожно оборачиваюсь. И понимаю, что Артем некоторое время назад благополучно выбежал из кухни. И в помещении остались только я, жена и теща. Именно они вдвоем и стали свидетелями моего автобусного приступа. В ту минуту я многое прочитал в глазах тещи. Мол, дочка, он и так у тебя не фонтан, так оказывается, у него еще и с башкой проблемы, бедная, бедная моя девочка…

* * *

Твои дети – это твое второе детство. Уникальная возможность снова вернуться в мир ребенком. Все вокруг опять вырастает. Ты как Алиса. Я иду с Артемом по улице и смотрю вокруг его глазами. Вон собянинский трактор корежит здравый смысл. Я кричу: «Смотри, Тема, трактор!» Для него же это просто трактор, а не идеологический враг. Или голуби. Когда я так последний раз радовался голубям? А Теме нравятся голуби. Однажды я даже увидел белого. Мы вдвоем с малышом бежали за ним с визгами. Сынок еще не видит за фантиками мусора, за дождем – плохой погоды, за людьми – нелюдей.

Иногда мне хочется крепко-крепко обнять малыша. Чтобы удержать его в детстве. Чтобы он подольше не взрослел.

* * *

Наш педиатр как-то сказал о другом ребенке, еще одном своем пациенте: «Выбежал ко мне малыш, бледненький, худенький, с тонкой шейкой, типичный москвич…» Я после этих слов посмотрел внимательно на Артема. Я помню его еще таким румяным батоном вроде тех, которые в советских булочных красовались на лотках с привязанными к ним вилками. И те батоны, и моего сыночка одинаково хотелось помять, пожмакать. А сейчас что я вижу? Артем все больше становится похож на худосочный круассан или, того хуже, багет. «Типичный москвич».

От бледности и худобы, от тонкошеести и типичной московскости, короче, от греха подальше отправил я Артема с женой на все лето в далекую российскую провинцию, в настоящую деревню. Там у наших близких родственников свой большой дом. А помимо дома – собственный огород, цветы во дворе, кошка на заборе, курочки в загоне, одним словом, пастораль.

Конечно, мне пришлось принести в жертву несколько драгоценных месяцев общения с ребенком. Тех самых «вкусных» месяцев, когда гадкий утенок превращается в прекрасного лебедя. Ну, или в гадкого лебедя – тоже бывает. Но выбор у меня был небогат: между собственным комфортом на одной чаше весов и Артемом в виде багета – на другой. В конце концов, Пушкина тоже ссылали в Болдино. И неплохо так в итоге получилось, утешал я себя. Плюс я планировал навещать семью время от времени, как позволят дела. От моего маленького Пушкина меня отделяла лишь ночь на поезде… Несколько драгоценных месяцев общения с женой мне тоже, конечно, пришлось принести в жертву. Разве я об этом не сказал? (Мамма миа, какая неловкость!)

В первый мой приезд в деревню мы вдвоем с женой пошли в гости к знакомым. Артема пока оставили дома с бабушкой. Хотели осмотреться, приглядеться, а уж потом выводить нашего «прынца» в свет. В гостях присутствовали местные дети, Аркадий (сын хозяев дома) и Иннокентий. По году с небольшим каждому. Дети не были знакомы до этой встречи. Вот, думаю про себя, как удачно, заодно понаблюдаю, как тут отроки знакомятся. Поначалу Аркадий и Иннокентий не проявляли друг к другу интереса. В какой-то момент Иннокентий сказал: «А-а». Его мама объявила, что Иннокентий хочет какать. Родители Аркадия принесли горшок. Несмотря на юные годы, Иннокентий уже был приучен к лотку. Гостю Иннокентию спустили штаны и усадили на горшок. Но вот какая незадача. Формально-то это горшок хозяина дома Аркадия. Пусть Аркадий еще ходит в памперс, но формально, опять же, это его собственность. Аркадий молча подошел к Иннокентию и выдернул у него из-под голого задика свой горшок. Иннокентий упал. Аркадий надел горшок себе на голову. Так он привык играть с этим предметом. К счастью, Иннокентий пока не успел сходить туда. Но к несчастью, он не оценил эскападу Аркадия. Иннокентий, угрожающе кряхтя, поднялся с пола, взял детскую лопатку и со всей силы ударил Аркадия по горшку на голове. «Ну, нам пора», – сказал я жене.