Суламифь и царица Савская. Любовь царя Соломона - Валерия Карих

Когда царица и ее свита скрылись в темноте, Агирт повернулся к Дорилу:

– Сегодня, когда мы были на горе, я заметил внизу костер. Кто-то тайно приблизился к горе и дожидался начала обряда. Я думаю, что это был враг. Нашей царице угрожает опасность. Неужели мы останемся здесь и будем, как жалкие и глупые бараны, дожидаться, когда на нее нападет какой-то неизвестный и подлый шакал? Я поскачу за ней и спасу ее! Скажи, ты пойдешь со мной защитить ее? – в голосе воина звучала решимость. Легко перебрасывая тяжелое копье из одной руки в другую, он стоял, весь напрягшись и подобравшись, как зверь перед прыжком.

– Я бы пошел, но кто останется охранять Великого провидца? – спросил Дорил.

– Ты прав. Кто из нас поскачет за нашей повелительницей? – спросил Агирт. Тревога за возлюбленную охватила его и туманила ему разум. Дорил понимающе поглядел на друга и сказал, что ему, Дорилу, лучше остаться возле Горбатой горы.

Агирт пришпорил коня и быстрее ветра помчался в сторону города, оставив позади священную гору. Он настиг царскую процессию, когда та уже была на мосту, перекинутом через ров. Всмотревшись вдаль и убедившись, что его возлюбленная цела и невредима, он облегченно вздохнул. Дождавшись, когда за процессией закроются огромные крепостные ворота, воин удалился от рва на приличное расстояние, не желая подвергаться нападению рыскающих хищников – голодных гиен и шакалов. Спешившись, он развел костер и стал дожидаться наступления рассвета.

Во дворце еще спали, когда в коридоре дворцового этажа показалась мрачная и зловещая фигура Кархедона, одетого в тигровую шкуру. Широкая набедренная повязка не скрывала его поросших густыми и черными волосами кривых ног. На боку висел острый кинжал. В руке жрец крепко сжимал золотое копье с тяжелым набалдашником – символ принадлежности к касте главных жрецов. Главными жрецами в Саве почитали лишь двоих – Кархедона и Великого провидца Гарпократа.

На голове Кархедона развевалась грива лохматых волос, шею опоясывало массивное золотое ожерелье, в пластины которого были вставлены зубы убитых им жертвенных животных.

Стремительно проследовал он по длинному коридору и оказался на женской половине дворца. Жрец издал странный гортанный звук и спрятался за тяжелой парчовой портьерой, застыв там в ожидании.

Из покоев выскользнула одинокая женская фигурка, закутанная в светлое ночное покрывало. Это была Хиона. Оглядевшись по сторонам, она в нерешительности замерла, не зная, где ей искать того, кто только что позвал ее необычным звуком, подобным крику ночной и хищной птицы.

Портьера шевельнулась, и показался жрец:

– Иди за мной, обманщица! – скрипучим голосом приказал он, злобно глядя на вконец оробевшую Хиону. Мантия из тигровых шкур, накинутая на плечи, и крадущаяся походка делали жреца похожим на хищного зверя, выслеживающего добычу.

Они приблизились к кладовой, и главный жрец втолкнул туда испуганную Хиону:

– Как ты посмела не исполнить своей клятвы! Грязная и лживая собака! – гневно спросил он. – Я велел тебе подсыпать царице сонный порошок, чтобы она не смогла этой ночью пойти на Горбатую гору. Но ты не исполнила моей воли! За это я пошлю твою душу в ад! Твое тело будет медленно и мучительно вариться в котле, а демоны ада будут рвать острыми зубами твою плоть, пока ты будешь корчиться в страшных муках и умолять о пощаде! – голос Кархедона был полон злобной ярости, когда он в подробностях, лязгая зубами, описывал кончину Хионы.

– О, великий жрец! Пощади меня! Я не смогла исполнить твое приказание, потому что царица заподозрила неладное. Она велела Эйлее не спускать с меня глаз, и та весь день следовала за мной по пятам. Эйлея даже проверила питье, которое я приготовила для нашей царицы! – дрожащим голосом принялась оправдываться Хиона.

Поняв, что жрец не верит, она прибегла к испытанному средству, которым в свое оправдание пользуются почти все служанки и женщины низкого происхождения – принялась отчаянно рыдать. Видя, что жрец молчит и продолжает гневно смотреть, она бросилась на колени и принялась униженно хватать его за ноги, стараясь поцеловать сандалии или хотя бы край одежды.