Суламифь и царица Савская. Любовь царя Соломона - Валерия Карих

Нирит шел по неширокой дороге, которая по большей части петляла вдоль выжженных солнцем степей. Небольшие цветочки и низкие, выпитые жарой растения под ногами, виноградные и фруктовые плантации вдалеке и громкий хор насекомых и птиц – сопровождали его всю дорогу. К вечеру он достиг пастушеского шатра – того самого, где когда-то ночевал Эвимелех, мечтая о счастье с Суламифь. Нирит попросился на ночлег, и пастух проводил его в гостеприимный ко всем путникам шатер. Укладываясь на жесткую циновку, Нирит долго разговаривал с пастухом, которого звали Гасаном. Тот рассказал, что недавно хозяин прислал к нему нового погонщика овец и коз, и теперь он как раз обходит стадо. Нирит вслух поразился тому, как Гасан, такой юный, невысокого роста справляется со своей работой. В его обязанности входило умение избавить стадо от опасности быть застигнутым диким зверем, стрижка овец, уход за животными; но ни большая с каменными шипами дубинка, ни огромные мехи с водой, чтобы напоить животных, ни вечная опасность повстречаться с хищником – ничто не смогло надорвать его спину и прогнать с пастбища. А Гасан слушал речи своего гостя, но мало чего говорил сам: он привык, здесь его дом. Когда наконец Нирит улегся и заснул, Гасан взял кнут и тяжелую палку и пошел проверять: все ли в порядке в вверенном ему стаде.

Так прошла ночь. Нирит проснулся от гулкого шума. Это за завтраком разговаривали и шутили пастухи, собравшиеся в тени вокруг подноса с сухими и свежими фруктами:

– Клянусь шерстью лучшей овцы в моем стаде! С тех пор как Гасан получил это свое, – говорящий поморщился, – «наследство», он стал слишком заноситься. Слишком много дерзко молчит он, как будто зазнается, – услышал Нирит обрывок разговора.

– Да, да, Гад, ведь Эран прав. И еще он что-то прячет у себя в деревянном сундуке, в котором якобы лежит его одежда. Ну, скажите на милость, какая у пастуха о-де-ж-да? – последнее слово говоривший произнес нараспев, с усмешкой. – Шкура да кожаные сандалии. Ей-богу, что-то здесь нечисто.

– Ия, Реут, заметил, что, как вернулся он из Иерусалима, еще до той огненной ночи на Храмовой горе, он как будто бы изменился.

– А что, если нам заглянуть в заветный сундучок? Пока его нет, – трое пастухов переглянулись.

Обтерев губы и руки, Эран двинулся как раз к тому месту, где лежал Нирит. Рядом со спящим и стоял пресловутый сундук, вызвавший столько эмоций у самого Эрана и у его приятелей – Гада и Реута.

Не обращая внимания на Нирита, они стали взламывать замок на сундуке, что им долгое время не удавалось. Затем, когда металлическая петля все же поддалась, удивленный присвист раздался в жилище пастухов.

– Посмотри-ка, это деньги и какие-то забавные вещицы…

– Эти вещицы, сдается мне, глиняные шкатулки!

– А это, гляди, медальоны с изображением какой-то красотки…

– Ага, напоминает твою резвую Хемду из того злачного места, что за углом Ноаховой мастерской…

– А вот еще какая-то безделушка… У этого Гасана явно что-то с головой… Зачем ему столько этой дряни?

– Эй, братья, давайте-ка снова все уберем, – заторопился неожиданно Реут.

– А Гасану скажем – пусть делится с нами, или мы пойдем и поподробнее разузнаем о его наследстве. Что-то уж очень сомнительно все это… – последним говорил самый старший, заросший бородой и сам похожий на огромного барана пастух Эран.

Затем они сложили все обратно, кое-как примостили на прежнее место замок и разошлись по своим делам.

Нирит наконец поднялся со своего места. Признаться, он порядком испугался увиденной им сцены. Кто знает: на что были способны эти трое детин-пастухов, привыкших к зною и опасности бездорожья и пастбищ – не в пример Нириту, которому не был знаком тяжелый физический труд? Собираясь покинуть шатер пастухов, он внимательно проверил, все ли его вещи при нем: чего доброго Гад или Реут прихватили что-нибудь с собой! Все было на месте. Под своими ногами он увидел вещицу, которую, вероятно, пастухи забыли убрать в ящик Гасана. Нирит поднял ее, повертел в руках – и вдруг острая игла пронзила его виски. Перед ним был незаконченный медальон с изображением виноградной лозы, который он сам создавал накануне гибели братьев…